Льенар бы усмехнулся, глядя на него своими яркими, пронзительно-голубыми глазами, и съехидничал, что с такой упрямой привычкой держать лицо Уильяму никакие доспехи не нужны. От него, мол, сарацинские стрелы и без брони отскакивать будут.
Сарацины за это заплатят. Он только и мог думать об этом последние несколько дней, лишь на короткое время забываясь полным кошмаров и непонятных видений сном и просыпаясь от боли в раненой спине, вызванной малейшим неосторожным движением. Они все заплатят за эту смерть. Но сначала придется платить Ордену, чтобы выкупить из магометанского плена почти три сотни верных рыцарей.
Чем же мы так прогневали тебя, Господи?
Великий Магистр в плену, на троне умирающий король, который мог бы стать величайшим правителем Святой Земли, будто судьба хоть немного благосклоннее к этому ни в чем неповинному восемнадцатилетнему мальчику, и само королевство, казалось, гниет заживо, руками своих баронов сводя на нет все усилия Балдуина. А впереди только кровь и раскаленный под солнцем песок.
Если они придут, это будет бойня. А они придут.
И кто поведет нас, если ты мертв? Кто возглавит, зная заранее, что надежды нет, но вместо того, чтобы сдаться, вырвет победу у сарацин, несмотря ни на что?
Ему было легко сражаться, зная, что за спиной — пусть и не буквально — всегда есть кто-то, кто даст совет в трудную минуту. Кто всегда будет знать, как поступить, если Уильям столкнется с чем-то, что окажется ему не под силу. У стен Баальбека был Льенар, при Монжизаре рядом стоял сам Великий Магистр, и Уильям знал, что даже если он в чем-то ошибется, ему всегда укажут на ошибку до того, как она станет непоправимой. Идти вперед Уильям не боялся никогда. Но делать это было куда проще, когда рядом был кто-то, кто всегда готов поддержать.
Даже в лондонской прецептории, когда он стоял на пороге совершенно новой жизни, готовясь сжечь за спиной все мосты и навсегда лишить себя возможности вернуться, его поддерживали. Что бы ни говорил мессир Ричард, в глубине души он хотел, чтобы Уильям стал одним из братьев Ордена. Уильям видел это затаенное желание в глубине голубых глаз английского Магистра и чувствовал безмолвную, невольно противоречившую всем словам Гастингса поддержку. Каким бы безумным ни казалось его решение всем остальным, Уильям знал, что кто-то всё же одобряет этот поступок. Как невольно одобряли его и потом. Льенар одобрял едва ли не всё, что Уильям говорил или делал.
Повезло тебе, что ты в тамплиеры ушел, пока Плантагенет еще в силе.
Она хоть красивая была?
А ты, брат Уильям, не так плох, как казалось на первый взгляд. Боец, конечно, посредственный, но ход мыслей у тебя, как правило, верный.
Ты знаешь, что всегда можешь на меня рассчитывать.
Он знал. Он привык и не стыдился того, как порой становился зависим от этого одобрения. Даже когда Льенара не было рядом, Уильям думал о том, что услышал бы от него, если бы пришел за советом. Даже мучаясь этим неправильным, порой почти постыдным влечением к Сабине, он убеждал себя в мыслях, что Льенар бы это понял. Льенар понимал даже то, о чем Уильям никогда не решился бы сказать вслух. О чем Уильям порой не решался даже думать.
И теперь ему, оглушенному поражением и чужой смертью, вдруг показалось, что и Орден, и он сам были обезглавлены в том бою. Льенар всегда казался непобедимым. В него стреляли из луков, его рубили саблями и даже топорами, но там, где другие умирали в мучениях, Льенар только кривил губы в своей любимой усмешке и отвечал ударом даже не дрогнувшей от боли руки. Он не мог умереть. Он не мог их оставить.
За кем нам идти, если тебя больше нет?
Значит, кто-то должен занять мое место. Ты не думал об этом, мальчик? Тебе страшно, и потому ты забываешь, как все эти годы был важен ты сам. Ты не задумывался, почему я с самого начала выделил именно тебя? Почему именно ты был тем, кто повел атаку на стены Баальбека, хотя там был и я, и десятки других рыцарей? И почему при Монжизаре Магистр доверился тебе, а не кому-либо иному? Рядом с ним ведь тоже хватало братьев куда старше и опытнее тебя.
Уильяму захотелось ответить, что он не готов. Закричать во весь голос, споря с призрачным шепотом в шелесте ветра и осыпающихся камней, что он не справится с этим. Как уже не справился на Западе. Выиграть пару сражений не так уж и трудно, особенно когда сам Господь на твоей стороне. Но быть таким всегда? Всегда рубить не дрожащей рукой, даже если бой идет уже не первый день, и ни на дюйм не склонять головы даже в самый темный час, когда вокруг остались одни только враги? Подниматься вновь после самого страшного удара, какой он только мог представить, не позволяя себе ни крика, ни даже стона и лишь кривя губы в снисходительной улыбке, наводящей ужас на врагов? У него хватило сил — пусть он и сам не понимал в тот миг, откуда они взялись, — рубить магометанам головы, когда за спиной лежал мертвый друг, но Льенар ждал от него слишком многого, если верил, что Уильям сумеет оставаться таким и впредь. Это больше, чем просто рыцарь. Даже больше, чем командор крепости. Это знамя воплоти, не знающее боли, сомнений и ошибок. А он всего лишь человек.
Я не смогу…
Но ведь именно его выбрали командором Газы. Как и посланником к Старцу Горы. И разве сам он не желал бóльшего, чем быть всего лишь одним из многих тамплиеров?
Желал. С самого начала, с самого своего вступления в Орден и порой даже сильнее, чем жаждал любви Сабины. Но ведь не такой ценой. Он никогда не хотел занимать чужое место. Тем более, место друга и наставника.
Тебе придется, мальчик. Именно знамя нам сейчас и нужно.
Где-то совсем рядом, всего в ярде от едущего первым всадника, вновь посыпалась мелкая каменная крошка, заставив его очнуться и бросить на скалы короткий взгляд. Ассасины уже не таились, бросая на храмовников тени то с правой, то с левой стороны от тропы. Будто пленников сопровождают, а не гостей. Впрочем, вряд ли сами ассасины когда-либо радовались таким гостям, приходившим к ним с одними лишь требованиями, не снимая с поясов мечей.
— М-мы уже близко? — тихо спросил пекарский сынок, с трудом сумев подъехать поближе на узкой тропе, и залился слабым румянцем, недовольный своей запинкой. Уильям чуть повернул голову в кольчужном капюшоне, посмотрел на него искоса — Эдвард от этого взгляда покраснел еще сильнее, вновь почувствовав себя не опоясанным рыцарем, получившим белый плащ за доблесть в бою, а обыкновенным сержантом, — и наконец ответил ровным, почти равнодушным голосом:
— Еще полмили.
Карту Эдвард видел, как и Ариэль, но либо совсем ее не запомнил, либо попросту не был обучен ее читать. Кто знает. И среди благородных порой находились мужчины, державшие карты вверх ногами. Чего уж ждать от пекарского сынка и бывшего сержанта? Плащ ему, быть может, и дали, но для того, чтобы стать хотя бы командором рыцарей, одного белого цвета одежд было недостаточно.
Полмили на узкой петляющей тропе, где можно было лишь изредка ехать по двое, по ощущениям превратились в по меньшей мере полторы. Да еще и приходилось растягиваться длинной цепочкой из одиночных всадников, к тому же открытых для нападения с острых, почти отвесных скал, будто тисками сжимавшихся вокруг. Скалы превращали тропу в подобие узкого желоба, в котором некуда было бежать и негде было укрыться.
Идеальное место для засады, рассеянно думал Уильям, слушая шорохи и шелест вокруг. И идеальные мишени в белых плащах. Вздумай Старец Горы их перебить, и его фидаи управятся одним-двумя залпами из луков.
Старец, впрочем, не намеревался избавляться от посланников тамплиеров раньше времени. Возможно, ему было интересно, зачем они прибыли. Или, что было куда вероятнее, глава ассасинов давно уже знал о целях храмовников и теперь тратил последние мгновения на раздумья, как ответить на очередное их требование. Любопытно, всё так же равнодушно думал Уильям, почему этот хитрый низарит* вообще позволяет им собирать дань с его секты? Неужели действительно так боится рыцарей в белых плащах, что готов закрыть глаза даже на вероломное — иначе и не скажешь — убийство собственного посланника к ныне покойному королю Амори?