Посланцу Уильям всего этого, конечно же, не сказал, но судя по промелькнувшей на смуглом лице тени, тот и сам был не прочь подложить неверному пару-тройку гадюк. В крайнем случае, всадить в спину кинжал. Но в ответ лишь молча поклонился и жестом предложил следовать за ним.
Узкие высокие коридоры Масиафа тоже напоминали змей, сплетающихся в непроходимый лабиринт без входа и выхода, каждый камень в котором выглядел точной копией соседнего. Уильям поначалу запоминал повороты и ответвления ходов, по которым его вел ассасин, но вскоре бросил это бесполезное занятие, поняв, что выбраться отсюда, не выучив заранее расположение всех коридоров, попросту невозможно. Коридоры Масиафа будто были рукотворной копией горных троп вокруг крепости, точно также извивавшихся и переплетавшихся между собой, превращаясь в поистине идеальное место для того, чтобы избавляться от врагов. Сколько неугодных Старцу Горы людей уже заплутало среди скал и сорвалось в какую-нибудь пропасть или сгинуло в глубине темных узких коридоров?
На десятом повороте Уильям отстраненно подумал, что это может быть еще одна попытка запугать непрошенных гостей. А коридоры потому и кажутся похожими один на другой, что ассасин намеренно водит его кругами, пытаясь преувеличить размеры крепости. И мысль покинуть Масиаф до заката с каждым новым поворотом казалась Уильяму всё более верной. Лучше уж и в самом деле ночевать где-нибудь в горах — и чем дальше отсюда, тем безопаснее, — чем рискнуть закрыть глаза под крышей у наемных убийц, опаснее которых христианский мир еще не видел. И даже если он вздумает так рискнуть собственной жизнью, то заснуть всё равно не сумеет, слишком взбудораженный ожиданием предательского удара из темноты.
Очередной коридор наконец закончился широкой, окованной металлом дверью толщиной с ладонь. Такую дверь разве что тараном и удастся с петель снять, но к удивлению Уильяма, за ней оказался всего лишь широкий светлый балкон сродни тому, что он видел когда-то во дворце иерусалимских королей. Ветер здесь не выл, как за окном отведенных ему покоев, а лишь слегка шевелил распущенные по плечам волосы и осторожно касался лица, еще сильнее напоминая о той ночи и освещенном лунным светом тонком девичьем силуэте. Уильям невольно сделал шаг вперед, почти воочию увидев, как выглядывающее из-за облаков солнце на мгновение обрисовало золотыми лучами контур этого силуэта, и посмотрел вниз, завороженный открывающимся с балкона видом горной пропасти. Скала, на которой возвышалась крепость, с этой стороны была скошена почти отвесно, не оставляя ни единого выступа, за который мог зацепиться сорвавшийся с балкона человека. А впереди горел, уже клонясь нижним краем к острым каменным пикам, солнечный диск, медленно приобретая закатный рыже-розовый оттенок и окрашивая им голые серые скалы. Свет играл на острых гранях, отражаясь и преломляясь, слепя глаза и вместе с тем приковывая к себе взгляд.
Воздух за спиной шевельнулся вновь, безмолвно предупреждая, но Уильям поначалу даже не обратил на него внимания, пораженный этой красотой, рождающейся почти что из ничего, благодаря одному лишь солнечному свету и серым камням.
— Мир тебе, храмовник, — шелестом змеиной чешуи прозвучал позади него незнакомый голос. Уильям повернул голову и встретился взглядом с неподвижными, будто мертвая вода, темными глазами. Глава низаритов смотрел в упор, не моргая, и в темных зрачках не отражалось даже светящего ему в лицо розоватого света. Будто два черных омута, бездонных колодца, равнодушные ко всем бедам и радостям простых смертных. Уильям, будучи тамплиером, привык — и не без гордости — считать себя лишенным многих мирских страстей — пусть он и не в силах был избавиться от всех свойственных мужчинам слабостей, — но Старец Горы словно и живым человеком не был. Темная призрачная тень, сброшенная змеей кожа, в которую Аллах пожелал вдохнуть жизнь и придать ей подобие человека.
— Мир тебе, мудрейший, — так же негромко, как и ассасин, ответил Уильям, не отрывая невольно настороженного взгляда от узкого, неприятно острого лица, о каждую черту которого, казалось, можно было порезаться. В глазах Старца промелькнула, мгновенно растаяв, неясная мысль — будто и в самом деле мертвая вода всколыхнулась на поверхности черного омута, — и ассасин изогнул губы в снисходительной улыбке.
— Вижу, очарование этих гор не оставило тебя равнодушным. Немногие из неверных способны разглядеть ниспосланное Аллахом чудо в такой малости, как невзрачная скала.
— А многих ли христиан ты знал, мудрейший, чтобы позволить себе подобное суждение? — спросил Уильям, по-прежнему не решаясь отвести глаз от Старца Горы. И как ему теперь вести с этим… существом разговоры о золоте? И каким, спрашивается, образом это делали все прежние посланники Ордена? Силы небесные, да с самим Папой Римским говорить было легче, чем с главой ассасинской секты!
— Достаточно, чтобы знать: красоту они видят лишь в блеске даров земли и изгибах женского тела, — прошелестел тем временем Старец Горы, и его улыбка сделалась почти презрительной.
Уильям промолчал. Бедным рыцарям Храма Соломонова непозволительно было думать ни о золоте, ни о плотской страсти. Хотя именно золото и привело теперь этих рыцарей в Масиаф.
Старец, впрочем, о презренном металле тоже говорить не желал, даже если и знал о целях тамплиеров. Не мог не знать, достаточно было взглянуть в его неподвижные глаза, чтобы понять: это существо ведает куда больше, чем простые смертные. Хотя его и старцем-то назвать было затруднительно, то был скорее почетный титул, чем действительный возраст Рашида ад-Дин Синана. Острое лицо ассасина выглядело холеным, ухоженным так, как может быть только лицо знатного магометанина с умащенной благовониями длинной бородой и нанесенной на веки сурьмой, и даже моложавым, не позволявшим определить возраст ассасина наверняка. Он мог быть старше Уильяма как на десять лет, так и на все тридцать.
У тени, если подумать, и не должно быть возраста.
Тень тем временем вольготно устроилась на мягких подушках, набросанных на возвышении в углу террасы, и почти дружелюбным жестом пригласила храмовника присоединиться. Уильям не стал отказываться, но из еды притронулся только к грозди крупного темного винограда. Слишком уж цепким сделался взгляд ассасина в тот миг, когда гость протянул руку к подносу с угощение, а виноград был единственным, что не нужно было резать отравленным ножом. Но на выбор тамплиера Старец Горы ответил вежливой и вместе с тем ничего не выражающей улыбкой. Старец, надо полагать, оценивал Уильяма точно так же, как сам Уильям оценивал ассасинов. Иначе к чему эти появления слуг из ниоткуда и прогулки по длинным запутанным коридорам, призванные запутать и даже напугать незваного гостя?
Да и сама их встреча, на которой Уильям остался в одиночестве, в то время как хитрый низарит наверняка велел паре-тройке наиболее верных своих фидаи спрятаться в очередных потайных ходах. Старается сбить тамплиера с толку, заставить нервничать как можно сильнее, не зная, чего ожидать от этих обманчиво-дружелюбных хозяев Масиафа.
Льенар бы и бровью не повел на все эти выходки. Значит, и Уильям не должен.
Говорили, как это было принято у магометан, поначалу ни о чем. Уильям полагал, что у правоверных считается дурным тоном сразу переходить к серьезным делам, не обсудив все мало-мальски значимые аспекты мужской жизни. Впрочем, христиане были такими же. Какой же мирской рыцарь станет обсуждать скучные договора прежде, чем похвастается гостю десятком своих побед над соседями-баронами?
Другое дело, что тамплиер во время этой светской беседы чувствовал себя неуютно. Особенно когда напротив него расположился последователь Мухаммеда. Уже одно это делало ассасина исконным врагом храмовников.
Да и саму беседу вести не хотелось совершенно. Раздавленный горем, Уильям не желал говорить даже с собратьями, а непроницаемое, скрывающие коварные мысли выражение лица Старца Горы и вовсе вызывало у него острую неприязнь и даже ненависть. Магистр в плену у магометанского султана, Льенар мертв — и если де Сент-Аману и почти трем сотням других несчастных еще могло помочь золото ассасинов, то Льенару уже всё было безразлично, — а Уильям тем временем был вынужден выслушивать витиеватые речи Старца Горы.