— И к каким же выводам вы пришли, доктор?
Фишар встал и несколько раз прошелся по комнате.
— Как я уже говорил, — размышлял он вслух, — большинство этих людей не состоит в коммунистической партии. Возможно, что они даже поругивают коммунистов. Но когда речь заходит о принципах, они готовы их поддерживать. Беда в том, что принципы эти как раз и являются принципами коммунистического учения и его претворения в жизнь, а это предпосылка того, что им удастся захватить власть. Все эти люди, может быть, и не осознают того, что я сказал. Они, вероятно, инстинктивно воспринимают эти принципы как, как… — на секунду он умолк, подыскивая подходящее слово, — как принципы исторической справедливости.
— Хо-хо, — расхохотался Шмидтке. — Я знал, что вы романтик. Так оно и есть. Каждый, кто впутывается в политику, считает, что именно он осуществляет историческую справедливость. Только от этих разговоров уж увольте меня, Фишар!
— Ну и пусть историческая необходимость! В таком случае это еще хуже для нас, Смит. Тогда уж выхода нет.
— О каких принципах вы, собственно, твердите? Ей-богу, я не понимаю вас.
— Об основных принципах социализма. О существовании двух классов и о борьбе между ними, о национализации и экспроприации, о том, что надо ликвидировать эксплуататорский класс…
— Из вас бы получился превосходный агитатор.
Фишар только махнул рукой, и Шмидтке сам почувствовал, что его шутка была плоской и не попала в цель. Ему вдруг показалось, что миссия, которую он на себя взял, слишком сложна для него и что в этой стране все обстоит иначе, чем он предполагал, когда ехал сюда. До сих пор Шмидтке все представлялось в весьма простом виде: Советы установили здесь свою диктатуру и применяют методы, по существу мало чем отличающиеся от тех, которые применял Гитлер. Но похоже на то, что речь идет вовсе не о свободе или диктатуре, — черт бы побрал эти возвышенные понятия! — а о том, чтобы вырвать эту страну из лап красных и поручить ее заботам тех, на чьих руках американские перчатки. Оказалось, что он не может найти общего языка даже с такими людьми, как Фишар.
— Вы этого не поймете, Смит, — слышит он слова Фишара, наблюдая, как тот задумчиво ходит взад и вперед по комнате. — Да и мне, для того чтобы понять, понадобилось целых три года. Все дело в том, что той струны, на которой играют коммунисты, нет на вашей американской скрипке.
Шмидтке только хотел было признаться ему, что действительно не понимает многого, как вдруг зазвонил телефон. Фишар быстрым движением схватил трубку. Он думал, что звонит Люция. Хотел, чтобы звонила она. Он не видел ее уже четвертый день.
— Алло! — энергично произнес он. — Да, Фишар!
Это был Нывлт. Заседание Совета торговли и промышленности состоится завтра днем, около двух. Он пришлет за Фишаром машину. Ситуация такова, что пора действовать. Видимо, сегодня днем подадут в отставку остальные министры, и можно ждать, что события будут развиваться быстро. А СТП, в конце концов, единственная реальная сила, которая может сыграть активную роль в момент кризиса. Фишар обещал приехать.
Пока он говорил по телефону, Шмидтке встал: он ощущал потребность немного размяться, глотнуть свежего воздуха. Пройдя мимо письменного стола, он подошел к окну и слегка приоткрыл его. Струя морозного воздуха ворвалась в небольшое, жарко натопленное помещение, и желтые занавески с нежным узором затрепетали.
Все то время, что Фишар разговаривал по телефону, Шмидтке смотрел из окна на пустынную улицу. Когда тот кончил, он закрыл окно, снова уселся в кресло и испытующе посмотрел на задумавшегося Фишара.
— Не хотите ли черного кофе? — спросил его Фишар.
— Лучше коньяк, доктор, — сказал он. — Если у вас есть.
Фишар кивнул и поставил перед ним бутылку и рюмку.
— Днем подадут в отставку новые министры — из народной партии и словацкие демократы.
Шмидтке кивнул.
— А кто же еще останется? Я не очень разбираюсь в вашей политической ярмарке.