Итак, они вернулись. От прежней их жизни не осталось ничего, совершенно ничего, даже права на воспоминания. Мать спрятала несколько ценных вещей у Анежки. И отец попрятал золото и драгоценности — делал то же самое, что делали те, на которых он доносил. Это было все, что после него осталось. И теперь Эрик с Густавом спрашивали себя, имеют ли они право взять что-нибудь из этого. Эрик принял решение тотчас же: он уедет — и через полгода действительно уехал. Теперь он живет в Палестине. Он хочет забыть обо всем, прогнать навсегда все воспоминания, изменить имя. Как будто он и не жил до той минуты. Он зачеркнет прошлое. Эрик взял у Анежки некоторые вещи: ровно столько, сколько нужно было, чтобы осуществить свои намерения. А его, Густава, Анежка заставила взять отцовские часы, кое-какие драгоценности матери и дала ему денег на дорогу до Праги.
«Но скоро я почувствовал, что должен возвратиться. Прошлое следовало за мной по пятам, по-всюду, куда бы я ни направлялся. Избавился ли от этого Эрик? Я не могу избавиться, и когда я понял это, то решил бороться, бороться против судьбы. Махарт! Я живу здесь, работаю в лесу, среди людей, которые меня избегают, не решаются со мной заговорить, дети меня боятся, я один, совершенно один. Иногда мне кажется, что у меня уже не хватит сил завоевать себе право остаться в этой стране и принадлежать к этому народу. Ты, вероятно, не поймешь меня. Но тогда, в горах, я почувствовал, что здесь моя родина и это мой народ. Эрик никогда не мог понять того, что понял я. Я понял, что с оружием в руках защищаю не только свою жизнь. Знаешь ли ты, что этого еще недостаточно? Я понял тогда, что я был никто, что я не принадлежал ни к какому народу. Хотя я говорю по-чешски, но так же хорошо я говорю по-немецки, по-английски и по-французски. Кто же я? Чех? Немец? Француз или англичанин? Это был результат отцовского воспитания, я понял: ничто не связывало меня ни с одним из народов. Я не могу так жить».
Чего он хочет? Господи, чего он хочет от Ондржея? Может быть, ничего! Может быть, он только хочет знать, что Ондржей его не боится и не гнушается им.
Ондржей выпрямился, достал сигарету и хотел закурить. Но оставалось еще четверть часа. Каждый час по одной сигарете. А аптекарь курил.
Ондржей видит, как длинные ноги Минаржика, заложенные одна за другую, нервно подпрыгивают. Ондржей и Минаржик улыбаются друг другу, и вид у обоих беззаботный и самоуверенный. Они как будто знают друг друга, но в то же время словно и не знают. До сих пор они действовали совместно, заседали вместе на собраниях, договаривались, спорили редко, и то из-за пустяков, и вдруг — Ондржей это ясно почувствовал — между ними возникла натянутость. Может быть, они ненавидят Ондржея. А Ондржей? Ненавидит ли он их? Нет, Ондржей не чувствует ненависти. Вообще дело здесь вовсе не в чувствах. Только холодный разум говорит ему, что перед ним враги. Ему лично они не сделали ничего плохого, как и он им. Ведь с молодым Минаржиком они еще мальчишками вместе совершали прогулки за город, искали птичьи гнезда и играли в разбойников и полицейских. Ондржей был, конечно, всегда разбойником, а Минаржик всегда полицейским. И аптекарь был ему всегда безразличен. Это была городская знать. Аптекарь любил поболтать у входа в аптеку с главным врачом больницы, с бургомистром, с каноником, с управляющим Годурой. Он ненавидит их? Да ничего подобного. Просто он пришел к убеждению, что они не имеют права на власть, права решать судьбу людей. Но они Ондржея ненавидят, ненавидят всех Ондржеев. Презирают их. Не признают за людей и в то же время боятся их. Охотнее всего они бы вообще не замечали таких, как Ондржей, но те заставляют их считаться с собой.
Аптекарь почувствовал, что Ондржей смотрит на него. Он кивнул ему и осклабился. Ондржей ответил тем же. Затем повернулся Минаржик, он тоже осклабился и кивнул Ондржею.
Ондржей сунул незажженную сигарету в карман и запахнул поплотнее пальто. «Мы киваем друг другу, улыбаемся и делаем вид, что все в порядке, — подумал он. — А завтра Минаржик мог бы приказать бросить меня в концентрационный лагерь. Какие там совместные прогулки, ведь я всегда был разбойник, а он — полицейский». Возможно, если бы потребовалось, Ондржей мог бы стрелять, хотя бы в этого самого Минаржика, Потому что сейчас речь идет о жизни и смерти как Ондржеев, так и Минаржиков.