Минаржики знают, что, если власть будет в руках Ондржеев, они не смогут жить по своему разумению и тогда их мир рухнет. А Ондржей уже не могут больше жить под их властью. И вот теперь наступило время решающего сражения. Теперь речь идет о том, быть или не быть. Для всех Минаржиков и для всех Ондржеев. А они двое — только представители всех остальных. А так как Ондржей не могут жить, пока властвуют Минаржики, Минаржиков надо уничтожить. В этом нет ненависти, это ни хорошо, ни дурно, это просто необходимо. И не следует придумывать для этого возвышенные слова. Есть нечто, свидетельствующее о моральных преимуществах Ондржея, всех Ондржеев перед всеми Минаржиками — и в этом залог поражения Минаржиков. Для Ондржеев речь идет обо всех ему подобных, а у Минаржиков — каждый сам по себе. Минаржик-сын пекаря, владелец дома на Кржижановской площади, или Минаржик-фабрикант, или Минаржик-сахарозаводчик. И тот Минаржик, который едет в одном вагоне с Ондржеем, так же как и аптекарь, знает это или догадывается об этом и потому кивает и притворно улыбается. Они знают это, но, возможно, не решаются себе в этом признаться. Они понимают, что осуждены на гибель. А человек вообще неохотно признается себе в том, что ему неприятно.
3
Он считал себя победителем, но в то же время в нем жило предчувствие близкого поражения. Когда ночью Людвик вышел от Люции — он сам не знает, в котором часу, вероятно, под утро, — как только он оказался на улице, его мыслями снова завладела Ольга. «Что мне теперь до нее?» — спрашивал он себя. Но она была здесь, она встала на его пути, когда он шел по пустынным морозным улицам, — покорная, несчастная, взывающая о помощи. Такой Ольги в действительности не существовало. Он пытался прогнать мысли о ней, вызывая в памяти образ Люции, и в то же время спрашивал себя, что будет, когда Люция станет для него обыденностью, когда она будет с ним изо дня в день, когда он привыкнет к ней? Ведь Ольга — это мечта, а Люция — действительность. Что окажется сильнее? Действительность, прекрасная и волнующая. Но что будет, когда ее познаешь, когда она станет вполне осязаемой, обыденной и перестанет быть прекрасной и волнующей?
Придя домой, он прилег и проснулся только в десятом часу и со стыдом и угрызениями совести вспомнил, что Люция в это время уже должна быть в театре.
Он решил зайти в редакцию, привести там в порядок свои дела и, главное, отправить корреспонденцию. До полудня стояла отвратительная погода, февральское небо было темно-серым, шел снег. Вероятно, поэтому он двигался все еще как во сне, голова была полна мыслями о Люции.
Он зажег лампу на своем рабочем столе и стал вслушиваться в тишину, нарушаемую только глухим и далеким шумом печатных машин в подвале.
Поверх вороха бумаг лежал конверт, надписанный строгим, угловатым почерком. Писал Ондржей Махарт. Он приедет на съезд заводских советов, открывающийся в воскресенье. Когда-то Людвик предлагал ему остановиться у него. Может ли он теперь, с опозданием, воспользоваться этим? Не составит ли ему труда встретить Ондржея в пятницу в восемь часов вечера на вокзале?
Ондржей Махарт! Как давно все это было! Людвику захотелось увидеться с ним, и в то же время он вспомнил, что в десять у него свидание с Люцией в Театральном кафе. Правда, она не была уверена, что ей удастся ускользнуть от Фишара. Они решили повидаться в любом случае — при Фишаре или без него.
Люция уж не хочет оставаться с Фишаром наедине, она решила порвать эти странные, непонятные отношения при первом же удобном случае. Людвик встретит Ондржея, отвезет его домой, а потом пойдет на свидание с Люцией. Ему показалось, что он должен встретиться со своим далеким прошлым. Отношения с Ондржеем уже давно прервались. Они не виделись с того момента, когда расстались около Музея, девятого мая. Людвик написал Ондржею, кажется, в конце августа сорок пятого года. Его посетили тогда в редакции «Глас лиду» два их товарища по заключению и попросили опубликовать в газете извещение о встрече всех, кто вернулся из Катаринаберга. Людвик опубликовал извещение и одновременно написал Ондржею письмо, в котором сообщил ему о готовящейся встрече и предложил ему остановиться у него и жить столько, сколько Ондржей захочет. В этом письме он рассказал о своей встрече с матерью, о новой квартире, о работе, то есть о внешней и не слишком интересной стороне своей жизни, хотя уже тогда он весь был захвачен чувством к Ольге. Ондржей ответил ему, извинился, что не может приехать, так как слишком занят работой и общественными делами, описал, как расстался с братьями — как же их звали? Оссендорф! Людвик на это письмо не ответил, не ответил он и на следующее, которое пришло, кажется, в конце октября. Ондржей сообщал ему, что прах Франтишека привезли из Раковника и что погребение в родной деревне Франтишека назначено на первое ноября. Он приглашал Людвика и даже просил, чтобы тот приехал. Людвик хотел тогда ответить, но откладывал со дня на день, полностью поглощенный своими личными заботами и радостями, пока не обнаружил, что уже поздно и день погребения Франтишека давно прошел.