Потом он и вовсе забыл об Ондржее. Людвику вспоминалось узкое бледное лицо Ондржея и его глубоко запавшие глаза только тогда, когда ему что-нибудь напоминало Катаринаберг или когда у Пруховых заходила речь о Кржижанове. Ондржей был неотделим от этих двух мест.
Погрузившись в воспоминания, Людвик не заметил, что редакция постепенно пробуждалась к жизни. В коридорах зазвучал смех и говор, из кабинетов доносились телефонные звонки. Рассыльный Кольский, как всегда, положил ему на стол первые утренние сообщения. Людвик хотел вернуть его — сказать, что он уже не редактор, и просить забрать материалы, но ему помешала ссора, которая вспыхнула в этот момент в коридоре. По голосу он узнал Чермака. Людвик приоткрыл дверь. Окруженные людьми, в коридоре стояли друг против друга заведующий типографией Каменик и редактор Чермак.
— Вы что себе позволяете? Это террор! — кричал Чермак.
Людвик сразу понял по выражению растерянности на лицах окружающих, что речь идет не об обычном недоразумении между редакцией и наборщиками, какое случалось довольно часто, а о более серьезном споре. Заведующего типографией Каменика Людвик знал довольно хорошо. Он был образованным и остроумным человеком, примерно того же возраста, что Геврле, — лет за пятьдесят. Говорили, что он лучше разбирается в правописании, чем все редакторы и корректоры вместе взятые. Людвика поражала его наблюдательность. Он выносил свои суждения о редакторах не на основе впечатлений от личного общения, а судил по тому, что они писали и, главное, как писали. Геврле он называл с нескрываемой иронией Мессией. «Мессий я не люблю, — сказал он однажды Людвику. — Пророки всегда нужны только для недобрых дел. А новоявленные особенно…»
Анархист в прошлом, он вступил вскоре после войны в социал-демократическую партию. От Шебанека, с которым Каменик долгие годы сохранял приятельские отношения, Людвик узнал, что он, окончив учение, вступил в бродячую труппу, но позднее вернулся к своему ремеслу. И в самом деле, внешностью он напоминал актера. Лицо его было выразительно, хотя и не очень красиво. Казалось, на нем можно прочитать каждую мысль. Чермак и Каменик стояли друг против друга. Чермак был рассержен, жестикулировал и тщетно пытался найти поддержку у окружающих. Каменик, слегка ссутулившись, спокойно, в упор смотрел на Чермака. В его взгляде выражалась и жалость, и презрение. Он протягивал Чермаку лист бумаги, который брезгливо держал двумя пальцами.
— Возьмите его, господин редактор, мне не хотелось бы запачкаться, — сказал он.
Кто-то засмеялся, вернее, фыркнул. Шебанек с сияющим лицом стоял в дверях, попыхивая трубкой; его явно развлекало все происходящее.
— От имени главного редактора я приказываю набрать статью, — орал Чермак. — Где это видано, чтоб наборщики решали, что должно идти в газету! Господа, мы здесь лишние, — обратился Чермак к окружающим.
— Ты давно здесь лишний! — воскликнул Шебанек и с шумом захлопнул дверь.
— Да возьмите же вашу пачкотню, господин редактор, — повторил еще более настойчиво Каменик, протягивая статью Чермаку. — От меня это не зависит. Хоть бы я сто раз приказывал, ничего не выйдет. Да я и не стану этого делать. Попробуйте сами, пожалуйста.
И подчеркнуто театральным жестом он пригласил Чермака вниз, в типографию.
Чермак не двинулся, даже не протянул руки за статьей.
— Вы — вошь. Забрались в шубу… — заорал Чермак.
Все притихли. Каменик с минуту в упор смотрел на Чермака, как будто оценивая его. Казалось, он вот-вот бросится на Чермака. Каменик даже наклонился вперед, но вдруг сказал неожиданно спокойно, мирно и почти шепотом, как будто открыл Чермаку какой-то секрет: