Он говорит об этом с Фишаром именно потому, что рассчитывает на него как на будущего генерального секретаря Совета. Само собой разумеется, обновленного Совета, который будет организован через несколько минут в этой самой комнате.
— Доктор, ради бога, не сходите с ума! Знаете ли вы, что значило перед войной быть генеральным секретарем Союза промышленников? Я предлагаю вам именно этот пост. Но в действительности он будет намного выше. Сегодня это означает: в три дня воздвигнуть храм национальной экономики, который в течение двух лет уничтожали коммунисты, а до этого пять лет — немцы.
Нывлт нравился Фишару. Это реалист, в нем нет ничего от фанфарона, который бросается громкими словами. Он сохранил запал старых промышленников, их широкий размах, правда, теперь ему немного подрезали крылья, и поэтому, даже когда он употребляет метафоры и громкие слова, вроде слов о храме национальной экономики, в его тоне чувствуется легкая ирония, и прежде всего в свой собственный адрес. Конечно, нельзя не видеть, что он утомлен. Как будто на него свалилось какое-то бремя, может, личное горе скрывается за его нарочито бесстрастной, гладкой речью. Он заметно картавит, но это, как ни странно, только усиливает впечатление солидности, которое он производит.
— Смотрите, — сказал Нывлт. — Прежде всего необходимо убедить тех людей, которые скоро сюда придут, в том, что мы — утопающие. Поэтому нет смысла торговаться о цене, которую нам придется заплатить за свое спасение. Короче говоря, нельзя в эти минуты ничего жалеть и бояться каких-либо жертв, доктор.
Может быть, если бы этот разговор произошел на несколько дней раньше, Фишар не стал бы колебаться. Но теперь, после возвращения из Кржижанова и разговора со Шмидтке, он заколебался, просто утратил уверенность и, главное, утратил надежду, что можно еще что-то спасти. Подсознательно он уже свыкся с мыслью, что не надо ничего предпринимать и что нет смысла бороться за заведомо проигрышное дело. Когда в эти последние часы он спрашивал себя, что для него важнее всего, он находил только один ответ: моя собственная шкура, мой собственный покой.
Они сидели в просторном холле у камина, в котором горели большие поленья, и пили черный кофе. Здесь было приятно, главное, удивительно тихо. Неподалеку от камина стоял длинный стол, вокруг стола — мягкие кресла; на высоких окнах — тяжелые шторы. В другом конце холла, погруженном в полумрак, виднелась лестница, ведущая в комнаты хозяев. Картины старых мастеров, охотничьи трофеи и все убранство холла напоминало старинные замки.
Во время разговора к ним присоединилась жена Нывлта. Она произвела на Фишара большое впечатление, хотя и очень странное. Она была не молода, ей наверняка далеко за сорок, и скорее напоминала тень, чем живого человека. «Белая тень», — подумал Фишар. Тихая, с трогательно нежной улыбкой, с бледным лицом, светившимся чистотой, спокойствием и невинностью. Она была в чем-то светлом. Фишар потом не мог вспомнить, в чем именно, но в чем-то удивительно простом, естественном и в то же время освежающем ее. И хотя держалась она незаметно, Фишар все время ощущал ее присутствие и чувствовал, что найти доступ к тайным мыслям Нывлта он может только через нее. А планы и судьбы СТП его занимали в этот момент гораздо меньше, чем то, что́ в действительности Нывлт думает о создавшемся положении. Фишар отдавал себе отчет, что все сказанное потом было, собственно говоря, адресовано ей, хотя она и не принимала участия в разговоре. Он знал кое-что об истории их брака. Одно время вокруг этой истории было много разговоров — она чем-то напоминала легенду о Пигмалионе. Нывлт встретил молодую девушку, дочь строительного рабочего, вытащил ее из страшной нужды и послал учиться куда-то в Швейцарию; он полностью завладел Элишкой и постарался сформировать ее характер согласно своим желаниям, а потом женился на ней. Говорили, что нет на свете более счастливой супружеской пары.
Фишар слушал рассуждения Нывлта и его предложения, не комментируя и не задавая вопросов, совершенно равнодушно до тех пор, пока не появилась его жена. И вдруг в нем проснулось любопытство, ему захотелось понять, что связывает этих людей.
И он сказал после недолгого молчаливого раздумья:
— Да. Все могло бы быть так. Конечно, при условии, что совершенно изменятся тенденции всего предшествующего развития, что удастся ликвидировать влияние коммунистов и Востока на нашу экономику. Разрешите мне задать один вопрос. Откровенный вопрос, и я хотел бы услышать на него столь же откровенный ответ.