— Значит, вы окончательно решили, — обратился он к Нывлту. — Уедете, даже если… — Он запнулся и не докончил фразу.
Но Нывлт понял, что он хотел сказать.
— Да, даже если моя жена откажется поехать со мной, — вы это хотели сказать? Да, я поеду один!
— А как вы думаете, что ждет тех — я имею в виду людей вроде меня, — кто решит остаться?
— Что? Прозябание. И это в лучшем случае, если они чисто случайно избегут тюрьмы, — ответил Нывлт не задумываясь.
В сад въехали одна за другой несколько машин. Съезжались члены СТП. Фишар вдруг почувствовал, что он не в силах сидеть на заседании и выслушивать оптимистические речи. Ему надо подумать о собственном спасении. Именно теперь необходимо обеспечить себе прикрытие. Завтра, возможно, будет поздно. Он послушается Шмидтке. Шмидтке прав, как всегда. Пока он еще не знает, как это сделать, к кому обратиться, кому сообщить, что он прозрел, что у него в эти дни открылись глаза. Может, обратиться к Пьесену, старому члену коммунистической партии, с которым он перед войной сталкивался и которому даже несколько раз помог. Есть еще художник Ванек. Фишар видел недавно его имя в газетах, он занимает какой-то пост.
— Пойдемте, — сказал Нывлт и взял его под руку. — Сделаем веселые лица и пойдем.
7
Людвик всегда был склонен переоценивать значение собственной жизни и воспринимал самые обычные случаи, которые касались его лично, как нечто исключительное. В этом, конечно, не было ничего необыкновенного — так происходит с большинством людей, но у Людвика это проявлялось в большей степени. Он легко терял голову. Рушился мир, и вселенной грозила катастрофа. Любая встреча была для него необычной встречей. Часто, когда случившееся производило на него особое впечатление, он готов был видеть в нем более глубокий смысл, нечто роковое. Он был склонен к суеверию и хотя и не сознательно, а скорее подсознательно верил, что кто-то свыше управляет жизнью людей. Он не мог точно назвать эту силу — это не был ни бог, ни рок. Людвик боялся таких слов. Скорее, он верил в какую-то непостижимую закономерность, в то, что люди определенного типа непременно должны встретиться и что между такими людьми существует взаимное притяжение. Разумеется, на него сильно повлияли годы, проведенные в концлагере. Многие, кто побывал там, могут подтвердить, что самой легкой, естественной и удобной защитой от всего непостижимого, что там свершалось — истязания, казни, так называемая селекция, — был фатализм. Не вникать, не раздумывать. Чему быть, того не миновать. В то время в его душе не было глубоких противоречий. Он просто принимал события такими, как они есть, независимо от того, нравились они ему или нет. Лишь позднее, размышляя о том, что произошло в эту пятницу, когда скрестились и переплелись судьбы многих людей, до того совершенно чужих друг другу, он решил, что это было не случайно. Хотя, конечно, можно отделаться старыми поговорками, что мир тесен и что гора с горой не сходится, а человек с человеком сойдется. Очевидно, так оно и было.
Людвик решил не ходить на редакционное совещание. Впрочем, он и не знал, вправе ли вообще он идти туда. Он сложил, упаковал свои личные вещи и корреспонденцию и оставил их в проходной. В два часа, когда совещание, вероятно, началось, он уже сидел в «Сплите» с Краммером.
Краммер радостно приветствовал его. Он уже стал побаиваться, что ему придется пить до вечера одному. На шесть часов у него было назначено свидание с американцами, а до тех пор ему не оставалось ничего другого, заявил он, как топить свои мрачные мысли в алкоголе. Их разговор, естественно, вертелся вокруг этих мрачных мыслей, точнее сказать, Краммер продолжал размышлять в таком же духе, только делал это вслух.
Он начисто отвергал оптимистические прогнозы дальнейшего развития событий, а также отметал все попытки Людвика утешить и разубедить его.
— Должен вам сказать, милейший идеалист, что я принадлежу к тому типу людей, которых нельзя втиснуть в какие-то рамки. Для коммунистов все ясно и просто. Я для них реакционер, декадент, космополит, человек, как говорится, без роду, без племени. Но при этом я довольно ясно сознаю правомерность происходящего. А ведь то, что правомерно, то правильно и нередко справедливо. Но я не смогу убедить коммунистов в том, что я так думаю и что я иной. Поэтому мне придется уехать. Я бы, пожалуй, поехал в Палестину, но, в сущности говоря, я антисемит. А коммунистам я никогда не прощу того, что они заставили меня вернуться к жене…
Он горько рассмеялся и с видом, выражающим покорность судьбе, выпил.