— Краммер, — сказал ему Людвик, — мне хотелось бы узнать одну вещь. Ведь вы прежде всего писатель, и все, что происходит вокруг вас, с вами и в вас, вы уже заранее проецируете в свои будущие литературные произведения…
— Откуда вы это знаете? — воскликнул Краммер. — Ведь насколько мне известно, вы не пишете…
— Ну, одним словом, знаю, — ответил Людвик. — Вы сами изображаете героев ваших будущих романов. Уж такой вы человек.
— Верно, и вы тайком грешите этим…
— Речь сейчас идет не обо мне, а о вас. Ведь вы иначе жить не умеете. А как же вы сможете писать там?
— А как бы я стал писать здесь? — засмеялся Краммер. — Ведь коммунисты не любят психологических романов. Они вообще не любят психологии. Но то, что вы говорите, очень интересно. И даже, может быть, это правда. Я, честно говоря, ненавижу литературу. Именно потому, что жизнь я вижу только сквозь нее. Поэтому, вероятно, я вижу ее в ложном свете, потому-то и свою собственную жизнь я стилизую под литературу. Таким образом, всякое настоящее горе и всякая настоящая радость искажаются в моем представлении, верьте мне. И знаете, я много раз замечал, что даже в минуты сильнейшего душевного напряжения я вдруг начинаю за собой наблюдать. И не только за собой, но и за другими. Однажды Фрэнсис в истерическом припадке (с ней часто бывали такие припадки, но этот был вызван ревностью и поэтому оказался особенно сильным) хотела меня застрелить. Она вошла в комнату с пистолетом в руке. Стоило ей нажать курок — и мне был бы конец. Но я смотрел на нее и на отверстие в дуле пистолета и говорил себе: «Господи боже мой, никогда бы не поверил, что она на такое способна. Мне это определенно нравится. А я-то думал, что она посредственность…» Но, как видите, я жив и здоров. Фрэнсис в последнюю минуту предпочла разрыдаться. Она лежала на полу и билась в истерике. Словом, посредственность…
Краммер кончил. Он выглядел утомленным. Выпил залпом бокал вина.
— Ну, а что вы будете там делать? На какие средства жить? — спросил Людвик.
— У Фрэнсис есть деньги. Во всяком случае, были…
— А если вы с ней не уживетесь?
— Что ж, это вполне вероятно, — кивнул Краммер. — Перед тем как вы пришли сюда, я поймал себя на том, что мечтаю. Мечтаю о совершенно реальном — о жизни. Настоящей, без литературы и без политики. Такого со мной давно уже не случалось.
— Что же это за мечта, Краммер? — спросил Людвик с сомнением в голосе.
— Я мечтаю об одном местечке в Калифорнии. У матери моей жены там небольшой пансион. Она сдает комнаты любовникам, новобрачным и коммивояжерам. После ее смерти Фрэнсис унаследует все это, и я бы мог спокойно дожить свой век на доходы от пансиона. Я перестал бы размышлять, рассуждать о литературе. Послушайте, ведь литература — это страшная глупость, и мир без нее отлично обойдется. Я буду думать только о деньгах, у меня будет управляющий, который будет меня обкрадывать, я стану препираться с ним из-за каждого гроша, а вечером буду сидеть в саду, курить трубку, смотреть на море и на горы и ни о чем, ну совершенно ни о чем не думать. Разве только о том, сколько я выручу за день и не приписать ли мне пару долларов к счету того набоба из Фриско. А если Фрэнсис будет со мной, я спокойно и без угрызений совести стану колотить ее, когда она начнет действовать мне на нервы. Надо только избавиться от мозга и от сердца. В условиях нашей цивилизации они только мешают человеку, это безнадежно устаревшая, почти допотопная аппаратура. Наступит, надеюсь, время, когда их заменят более совершенным механизмом.
Эту же мысль Краммер развивал все послеобеденное время. Он утверждал, что в Америке существуют машины, которые считают гораздо лучше, чем человек, что приборы могут создать совершенную с точки зрения формы гармонию. Страх, сострадание, жалость, состояние горя и радости исчезнут, человек с искусственным сердцем и мозгом будет гораздо лучше и точнее работать, будет гораздо лучше и точнее убивать, будет жить без любви, без вдохновения и вообще без всяких потребностей. Мы вступаем в век автоматического человека, в век роботов. А люди с естественным сердцем и мозгом, люди со слабостями, безусловно, будут порабощены этими совершенными человекоподобными автоматами. Наступит век атомного рабства, такого, какой человеческий мозг даже не в состоянии представить себе. Только попробуйте додумать все возможные последствия — и у вас закружится голова.
— Я не верю в это, — ответил Людвик. — Сам не знаю почему, но не верю.
— Не верите, потому что мы создали для себя как противоядия этому апокалиптическому будущему свой миф о жизни. Но ведь это только миф. А мы в него поверили. Это естественно. Умирающего легко убедить в том, что его спасет ацилпирин. Мы твердим, повторяем до омерзения фразы, вроде той, что жизнь неистребима. Но откуда мы это знаем? И почему она неистребима? А если даже так, то знаем ли мы все ее формы? Ну допустим, что жизнь неистребима. Но ведь в конце концов могут выжить только бактерии и вши. И все же это жизнь, да? А что же, разве сердце такой уж сложный прибор, что его нельзя заменить просто насосом? Разумеется, из синтетиков, — засмеялся он и продолжал: — Я себе представляю американские рекламы. Искусственное сердце с гарантией на десять лет. Запасное сердце! Замена на месте. Не поддается никаким инфарктам. У вас воспаление сердечной мышцы? Вы хотите избавиться от недостаточности митрального клапана? От стенокардии? Обратитесь в наше справочное бюро. Вы влюблены? Вас одолевает мировая скорбь? Можем предложить сердце и мозг с выключателем!