Спокойная жизнь, без всяких тревог! Надо принять во внимание и то, что исчезнут все побочные источники дохода и останутся в лучшем случае одни только адвокатские гонорары. Градецкая и подборжанская фабрики пойдут ко всем чертям при следующей волне национализации, о которой уже орут коммунисты, не будет доходов, которые приносят крупные фирмы, потому что они тоже пойдут ко всем чертям. Несомненно, растают и подношения благодарных клиентов, потому что им не за что будет благодарить его. Останутся только разводы и всякие мелкие гражданские дела — грошовые гонорары. Останется старый дом на Штепанской улице, если и его не отберут. Говорят, и дома будут национализировать. Возможно, дом было бы благоразумнее продать, в него приходится вкладывать слишком много денег; но кто теперь его купит? Есть еще вилла в Штернберке, которая уж совсем ни к чему, а пока что приходится брать для ее ремонта средства со счета своего и Марты. Суммы, которые он положил на имя знакомых — своих и Марты, — уж, конечно, обратно не получишь. С этим придется примириться и не рассчитывать на эти деньги. Конечно, он сделал глупость с шелком — его не надо было продавать. Хитрец Маречек ему наговорил, что шелк испортится, если его не хранить по всем правилам, он якобы залеживается и день ото дня обесценивается. Фишар купил уйму шелка — это были какие-то парашюты, ему их продал в сорок шестом Яновитц, когда эмигрировал в Англию. И вот он дал себя обмануть Маречеку. Ничего подобного, шелк не портится, не обесценивается. Маречек пустил его на дамские купальники и зашибает большие деньги.
За Карловым мостом он остановил проезжавшее мимо свободное такси и доехал до дома. Когда он вошел в квартиру, на него пахнуло спертым, несвежим воздухом, бросился в глаза беспорядок в комнатах. В кухне громоздилась немытая посуда, никто не вытирал пыль, постель не убрана. Комнаты не проветривались два дня. Он живет, по существу, лишь в одной комнате, кухней и прихожей он пользуется только тогда, когда хочет подогреть себе чай или сварить яйцо. В остальные комнаты он и не заглядывает. Прислуга, которая приходит к нему через день и которую он подозревает в кражах, смахивает пыль с кресел, пахнущих нафталином, и чистит пылесосом ковер. Квартира превратилась в музей. Необходимо все привести в порядок, возможно, не надо проявлять сентиментальность, а следует продать все, как только подвернется удобный случай, и устроить электрическое отопление в других комнатах — это понадобится, если сюда переедет Люция. Электрическое отопление, конечно, влетит в копеечку, рабочие будут топтаться в квартире и изуродуют стены, весной надо было бы стены окрасить. С тех пор как к нему перестала ходить Горакова, здесь все в ужасном запустении. Ему просто нужна постоянная прислуга, может быть, ему удастся снова уговорить Горакову, в конце концов, прошло уже два с половиной года, а за это время самое страшное горе теряет свою остроту. Может быть, она ждет, когда он к ней обратится? Ведь ей должно быть безразлично, кому прислуживать. К черту! В шкафу беспорядок, сорочки поглажены отвратительно. А Фишар не выносит плохо выглаженных сорочек. Нет, он возьмет жизнь в свои руки. Приведет ее в порядок. Он будет жить интенсивно, а не экстенсивно, как до сих пор. Он выбросит из своей жизни весь балласт, упростит ее, станет свободным, ну, а свобода это не что иное, как умение подчиниться необходимости. А ему необходимо начать жить по-новому, мыслить по-новому, просто-напросто признать, что изменение общественного строя, даже в том смысле, как это понимают коммунисты, полезно и что было бы безнадежным донкихотством упрямо защищать старое представление о жизни. Придется жить в неволе, уступать, постоянно бояться за себя. И, конечно, придется многим пожертвовать — а это нелегко. Особенно для таких людей, как Марта, — для нее это будет неимоверно трудно, и не известно еще, способна ли она на это. Но он, Альфред, просто не может топтаться на месте, а тем более отступать. Он потерял бы все, и прежде всего Люцию.