Фишару показалось вдруг странным, что он не пришел к этому решению раньше, год или полтора назад или сразу же после того, как сблизился с Люцией. Это было летом сорок пятого года. Дурак он, достал ей квартиру, вместо того чтобы сказать: иди ко мне, ты видишь, я одинок, все это твое… Конечно, Люция была робка, и он притворялся, что ему ничего не надо от нее, что он не имеет права от нее чего-то требовать, что он хочет только давать, потому что это доставляет ему радость. Он начал играть отвратительную роль доброго дядюшки, и потом Люция немало удивилась его любовным притязаниям. Тогда он мог довести все до благополучного конца. Но именно тогда он чувствовал себя очень неуверенно, не слишком-то полагался на свою чудом обретенную свободу, кроме того, он боялся Марты и за Марту, словом, он не сумел броситься закрыв глаза в этот водоворот. А теперь он имеет все основания сомневаться — согласится ли Люция. Люция заставляет его сомневаться во многих вещах.
Который час? Без четверти девять. Надо послушать последние известия, каждую минуту может случиться что угодно: руль могут резко повернуть вправо или влево. Кроме того, сейчас самое время помыться, переодеться и идти в театр за Люцией.
Он включил радио и принялся снимать сорочку. Господин Гуммель, конечно, прихвастнул. Радиостанция вовсе не в их руках — спокойно и беспрепятственно передается воззвание ЦК коммунистической партии, зовут народ в Прагу, и не заметно никаких признаков испуга. Напротив, они выглядят довольно самоуверенно, предостерегают, угрожают, — ну что ж, когда у кого-нибудь протекают ботинки и ему плохо, он всегда притворяется самоуверенным. Это, пожалуй, еще ничего не значит. Хуже то, что в их руках все командные позиции. В этом нет никаких сомнений, и трудно представить себе, чего еще они добьются. Снова и снова читают по радио воззвание и резолюции заводских собраний. Министры-предатели не должны вернуться в правительство. Парадоксальная ситуация! Он включил радио на полную громкость, чтобы было слышно в ванной.
Хорошо бы вырваться из мучительного круговорота мыслей, покончить с этим бесконечным монологом.
Ему показалось, что зазвонил телефон. Он набросил на себя купальный халат и, босиком, мокрый, поспешил в комнату. Он ничего не слышал — так отчаянно орало радио.
— Минуточку, прошу вас…
Он выключил радио. Господи, это Марта!
ГЛАВА ШЕСТАЯ
1
Последнее обстоятельство, которое вывело Марту Прухову из равновесия, нормальным и здоровым людям может показаться мелким и даже комическим. Но так уж случается, что незначительное происшествие, смешное на первый взгляд, неожиданно замкнет круг — и человек пойман. Он мечется, как зверь, за которым захлопнулась клетка, спасения нет, он отчаянно бросается от стенки к стенке, от мысли к мысли, от представления к представлению, он в плену у самого себя. Тогда смерть кажется единственным выходом.
Вчера, когда она сидела у Ольги и пила коньяк, она еще воспринимала все с юмором, правда, с юмором висельника. Но в течение дня незначительные происшествия приобрели вдруг роковой смысл, и они все больше и больше убеждали Марту в том, что она всеми покинута, исключена из человеческого общества и что наступил момент, которого она с ужасом ждала всю жизнь, зная, что он должен наступить.
Когда в среду скорый поезд остановился в Тржебове, Альфред принес ей в купе горячие сосиски и булочку. Никогда никакие яства не возбуждали в ней такого аппетита, как эти вываренные сосиски с горчицей из вокзального ресторана. Но как только она откусила кусочек булки, она почувствовала, что шатается мостик, поддерживающий три передних фальшивых зуба, и что всякая попытка жевать может привести к катастрофе. Один из зубов, на котором держался мост, безнадежно расшатался и грозил при малейшем прикосновении сломаться или выпасть. К удивлению Альфреда, она больше не дотронулась до сосисок. Проклятые зубы! Они отравляли ей жизнь. Пломбы, мостики, коронки — ее челюсть вся в заплатах, как старая калоша. Для Марты это катастрофа. Делать протез — это значит запереться в квартире, выходить только к зубному врачу с платком у рта и шепелявить.