Надо же, чтобы это случилось как раз теперь.
Когда на другой день она проснулась в ледяной комнате, когда она вспомнила, что выгнала Элен и теперь некому затопить печь и сделать уборку, что она должна позвонить зубному врачу Яворскому, а потому Альфреду, чтобы тот послал ей какие-нибудь деньги, когда она вдруг ощутила, что вокруг нее все рушится, она почувствовала страшную усталость и вместе с усталостью — равнодушие ко всему, в том числе к своей собственной судьбе. Ну и пусть выпадут зубы, ей все равно.
Что она еще хочет сохранить в своей жизни? Для чего или для кого она хочет что-то сохранять? Она никому не нужна, и ей никто не нужен. Ей все противны. Особенно те, кто еще хочет жить, кто еще живет, кто еще чего-то ждет от жизни. Альфред! Ольга, которая явно не поняла, как велико ее, Мартино, горе, как она одинока и всеми покинута. Ольга думает только о себе, считает естественным, что мать позаботится о ее жизни, что она все устроит, поговорит с Кратохвиловой, что она будет до бесконечности платить за все и давать деньги. Ну что ж! Это ее собственная вина. Она сама воспитала так дочь. Когда сегодня утром к ней в комнату зашла Ольга, Марта почувствовала неприязнь к ней.
Собственная дочь стала неприятна Марте только потому, что Ольге хочется жить, потому, что она еще может думать о весеннем костюме, о парикмахере и о том, что она будет делать завтра. Она думает, что у нее впереди вся жизнь, думает о будущем. Надо предостеречь ее! Надо бы сказать ей: посмотри, и я была молода, красива, богата…
Она вдруг поняла, что тот день, которого она всю жизнь боялась, наступил. Наступил. А это конец. Двадцать пять лет в ней живет этот страх. Двадцать пять лет в ее воображении снова и снова воскресает лицо старой беззубой нищенки. Оно возникало из тьмы именно тогда, когда Марта чувствовала себя особенно молодой и счастливой. Оно неожиданно представало перед ней, и вдруг ни с того ни с сего в ее ушах начинал звучать голос нищенки. Целых двадцать пять лет этот образ жил в подсознании Марты. Впился в ее память, как клещ. Иногда Марте удавалось прогнать это видение, заглушить зловещий голос, но сейчас оно снова перед нею, его нельзя прогнать, и самое странное, что Марте и не хочется прогонять его, она готова принять его, сдаться, отступить перед ним и с удивлением осознает, что все это не так страшно, как ей казалось.
Они довольно часто бывали тогда, двадцать пять лет назад, в маленьком ресторанчике на Перштыне вместе со своими — ей хотелось сказать — друзьями. Но ни она, ни Альфред никогда не имели друзей. Это были только знакомые.
Гросс, скупщик картин, архитектор — его, кажется, звали Стах, — очевидно, никого из них уже нет в живых. Она давно уже ничего о них не слыхала. Люди приходили и уходили, не задерживались долго на ее жизненном пути. Только Альфред и та беззубая нищенка неизменно с нею. Эта нищенка приходила в ресторан в половине десятого с точностью, особенно раздражавшей Марту, и клала перед ней несколько роз, за которые платил Альфред. Это вошло в привычку, и Альфред давно уже покупал розы скорее ради нищенки, чем ради Марты. Нищенка никогда ничего не говорила, но Марте всегда казалось, что она на нее смотрит с бо́льшим интересом и любопытством, чем на остальных. Несколько раз Марта ловила ее испытующий взгляд на своем лице, и ей становилось не по себе. И она начала чувствовать отвращение к нищенке. Однажды они отмечали какой-то праздник. Все были возбуждены и веселы. В половине десятого появилась нищенка, мужчины шумно приветствовали старуху и купили у нее все цветы. Когда она клала розы перед Мартой, их взгляды встретились. Марта прочла в ее глазах сочувствие, жалость и что-то похожее на предостережение. Она сперва возмутилась. Ей так хотелось швырнуть цветы в лицо нищенке. Но Альфред был тогда в отличном настроении, он пленял все общество и помешал Марте сделать это, заговорив со старухой.
«Послушайте, матушка, вы умеете гадать по руке?»
Старуха покачала головой и сказала: «Этого не следует делать. Человеческая судьба начертана не только на руке. Рука может обмануть».
«Неужто! — воскликнул Альфред. — А тогда где же?»
«Не знаю, — ответила она. — Но я могу узнать судьбу людей».
«И нашу тоже?» — настаивал Альфред.
«Если захочу, то и вашу», — ответила она.