«Тогда скажите», — раздались крики, и кто-то положил на стол деньги.
Но старуха не притронулась к ним, отвела от них взгляд и посмотрела на Марту. Какое-то мгновение.
«Ну скажите хотя бы этой красивой даме!» — воскликнул Альфред.
Старуха снова покачала головой.
«Хорошо, что люди не знают своей судьбы, — сказала она, собрала в букет розы, лежавшие перед Мартой, и перевязала стебли обрывком бечевки. — Вы бы их поставили в воду, сударыня», — добавила она, обращаясь к Марте.
Тут их взгляды встретились снова, нищенка засмеялась, и Марта заметила, что у старухи нет зубов.
«И я была когда-то красива и богата, и как еще богата! И я когда-то занимала вот это место», — и она указала на стул, на котором сидела Марта.
Потом она заковыляла прочь, кивая головой и опираясь на палку. Марта видит все, как будто это происходит сейчас. На плечах у старухи черный шерстяной платок с бахромой, на голове — серая косынка, подвязанная под подбородком. Неестественно толстые отекшие ноги обуты в стоптанные туфли.
Прообраз ее собственной судьбы, пора которой сегодня наступает. Она не хочет защищаться и не может сопротивляться судьбе. Она носила в себе этот образ нищенки всегда. Он околдовал ее, он — ее проклятие.
Страшное видение появлялось в те минуты, когда ничто ее не огорчало, когда она жила в упоительном чаду счастья. Она порхала, подымалась все выше и выше, полными горстями разбрасывала любовь, молодость, красоту, богатство; и вот она сейчас лежит, и руки у нее пусты.
У нее нет ничего. Ни любви, ни молодости, ни красоты, ни богатства.
Она лежит тут никому не нужная.
Вдруг Марта услышала свой собственный смех. Молодой и беззаботный. Она видит себя в легком белом платье, с красным зонтиком в руках. Она бежит по зеленому лугу в Швигове; ненавидит она сейчас свое отяжелевшее тело, которое лежит тут; вот слышится ей звон бокалов и музыка; в действительности она вслушивается в тишину, в удручающую тишину. Наплыв тишины, глухота тела и слепота чувств. Она лежит иссохшая, застывшая, беззубая, одна. Она чувствовала приближение этого дня. Всегда, когда она скрывалась от пьянящей суматохи жизни и оставалась в тишине и одиночестве, когда тишина и одиночество были для нее лишь новым наслаждением, а не несчастьем, когда она еще не чувствовала заброшенности и пустоты, в такие минуты мимолетной передышки, которая вызывала у нее приятную дрожь, она часто спрашивала себя: «А что будет, если я потеряю все? Если я не буду уже молода, красива и богата? Что, если мне придется продавать розы, как той старой нищенке?»
Она спрашивала у себя только для того, чтобы полнее ощутить свое счастье и беззаботность. Она никогда не согласится быть старой, беззубой, не согласится жить без денег.
У нее есть Альфред! Обеспеченная будущность. Страховка от старости.
Нет у нее даже Альфреда. Того Альфреда, перед которым, как она надеялась, ей никогда не придется ничего скрывать, ни старости, ни шатающихся зубов, ни усталости, ни страха. Она думала, что они доживут вместе жизнь, как доживают тысячи стареющих людей. В мире, в покое, в воспоминаниях.
Но Альфреду еще хочется жить, он еще борется за жизнь, еще не думает сдаваться, еще отдаляет тот день, которого он не избежит, как не избежала его и Марта. Он еще не хочет жить в мире, не хочет покоя, не хочет воспоминаний. Он хочет продолжать обманывать жизнь и самого себя! Но это ему не удастся. Однажды и для него останется только одна щелочка, только один выход — смерть.
А смерть — это та же жизнь.
Что ей еще остается делать? Что еще может она сделать такого, чтобы в этом был хоть какой-то смысл? Можно спуститься в подвал за углем и затопить, можно выкупаться, можно одеться, намазать лицо кремом, напудриться, накраситься. Можно позвонить зубному врачу Яворскому и зайти к нему. Он удалит ей зуб, который она и сама может вывернуть языком. Мостик придется снять, сударыня, здесь поможет только протез. И ничего не скроют пудра, крем и румяна. А потом что? Что еще может она сделать? Продавать и жить продажей вещей, класть заплату на заплату, всегда сидеть одной и ждать, не забежит ли Ольга, не заглянет ли из вежливости Альфред. Она может еще начать попрошайничать. Сначала выпрашивать крупные подачки, потом мелкие, потом подбирать объедки и наконец ходить по кабакам в стоптанных башмаках и думать про себя или говорить вслух: «И я здесь сидела, и я была красива, молода и богата».
Ее считали глупой, думали, что она не разбирается в мужских делах, в политике, в торговле. Может быть, она и вправду была глупа, но она разбиралась в этих делах по-своему. Она понимала прежде всего, что не желает понимать эти дела. Они наводили на нее тоску. Но она всегда безошибочно распознавала, что ей полезно, а что опасно для нее.