Когда началась война и пришли немцы, она знала, что это можно пережить, что ей и при них останется достаточно места, чтобы устроить свою жизнь; и когда после революции Альфред очутился на самом дне пропасти и ему казалось, что наступил конец, полный конец, она все же ощущала где-то в тайниках души, что еще можно, хотя бы ненадолго, можно оттянуть конец, можно выкарабкаться. Но сейчас она точно знает, что наступает настоящий конец, что теперь уже не удастся избежать его и не удастся выкарабкаться, что они заткнут все щели. А если даже и можно было бы еще какое-то время пытаться оттягивать конец и выкарабкиваться, то у Марты для этого уже нет сил.
Пить и напиться. На столе — полбутылки коньяку. Есть она не может. Стоит только попробовать откусить кусочек, и зуб выпадет. Остается только пить!.. Умертвить себя, окаменеть, ничего больше не желать. Она сама себя добьет из милости. Остается только одна щель, и за той щелью подстерегает смерть. Но в эту щель ее все равно загонят — рано или поздно. Так лучше уж пусть будет раньше. Она сама, добровольно, слышите, добровольно, засунет туда голову. Уйдет из жизни так, как жила. Не позволит загнать себя. Все равно тело, которое лежит тут, это уже не ее тело. Оно отяжелело, постарело, мешает ей. Речь идет только о том, чтобы со вкусом украсить его и чтобы оно не мешало.
Она не спит и не бодрствует. Комната темная, пустая и холодная, и она в ней заперта, как в склепе. Но и за стенами склепа все пусто, дико, холодно. Ей кажется, что она лежит в космическом пространстве, пронизываемом холодными ветрами, в ледяной, беззвездной тьме. Время исчезло. Нет ни вчерашнего дня, ни завтрашнего.
Какое облегчение, что не будет завтра! Видимо, она на минутку заснула или только собрала все силы, чтобы встать. В квартире совсем темно и тихо. Наверное, уже ночь. Неважно, который час. Надо осуществить то, что она задумала.
Она зажигает маленькую лампочку, встает и идет к телефону. Механически, по памяти набирает номер, который набирала почти половину своей жизни.
Она слышит голос Альфреда. Голос из другого мира. Нет, нет, из того мира, где она еще недавно жила.
— Прощай, — говорит она ему, — прощай, Альфред…
И это имя показалось ей вдруг совершенно чужим, как будто она говорит с незнакомым человеком. Какое ей, собственно, дело до человека на другом конце провода? Он невероятно далеко, за горами, за морями, за могилами, там, на том свете, где Марта уже не хочет жить.
— Я все тебе простила, и ты мне прости!
Она машинально повторяет фразы, которые приготовила во время долгих одиноких размышлений, повторяет словно по чьему-то приказу. Повторяет и ничего при этом не чувствует. Он что-то объясняет. Он узнал голос Марты. Он беспокоится, не больна ли она. Нет ли у нее жара?
Нет, у нее нет жара. Она чувствует себя хорошо.
Он извиняется. За что-то извиняется. У него собрание, у него было собрание, у него будет собрание. Все в полном порядке, нет никаких причин для беспокойства.
Да, все в полном порядке.
Она положила трубку, но не на рычаг. Из трубки доносятся какие-то хриплые звуки, он еще что-то говорит, что-то объясняет, пытается ее утешить. Наверное, он зовет ее, наверное, его испугало ее молчание. Но она не может говорить: этот человек ей безразличен, ей безразличны его слова, все ей безразлично.
Она наденет черное платье, то, вечернее, которое она заказала себе осенью. Она еще ни разу не надевала его. Остался неоплаченный счет за Ольгин зимний костюм, надо было бы привести все в порядок. Кажется, обычно в таких случаях все приводят в порядок. Но Марта уже не может и не хочет делать этого. Она уже не успеет, пусть этим займутся другие, те, кто останется, для кого все это еще имеет значение. Пусть это сделает ее адвокат. У нее ведь есть адвокат. Всю жизнь у нее был адвокат. Некий доктор Фишар.
На шею она наденет жемчуг. Пожалуй, его жалко… жалко! Даже Марты не жалко, ничего не жалко. «Этот жемчуг остался от матери, — когда-нибудь скажет Ольга, — он был на ней в день ее смерти…»
Чего только не скажут!
Мертвые бледны, пугающе бледны, она подкрасит губы и щеки, пригладит волосы щеткой и все…
Что еще надо сделать? Она как лунатик бредет в ванную…
Сейчас она закроет глаза и будет думать о чем-нибудь приятном. Перед ее взором зеленая трава швиговского сада, она бежит босая, кто-то зовет ее, но она убегает, вот она перескочила через ручеек, она уже в лесу, звенят бокалы, она поднимает один из них, она молода, красива, рот полон белых зубов, она видит себя…