Он добился своего, остался вдвоем с Люцией, но это нисколько его не радовало. Напротив, он жалел, что принял ее предложение. Не такой встречи он хотел. Он тосковал по Люции преданной, благодарной, любящей. Он думал, что останется у нее на ночь. В последнее время она никогда не соглашалась на это, а он терпеливо подчинялся в надежде, что в подходящую минуту, когда она будет уступчива и мягка, податлива на его уговоры, он добьется от нее обещания переехать к нему. Надеялся, что ее прельстит перспектива беззаботной, спокойной жизни. Никогда ни в чем, Люция, я не буду посягать на твою свободу. Ты сможешь когда угодно уйти от меня и не услышишь ни слова упрека. Я не буду связывать тебе крылья. Напротив! Лишь для того, чтобы помочь тебе выше взлететь, я и хочу, чтобы ты жила рядом со мной. Я хочу быть тебе помощником, добрым советчиком, хочу, чтобы твои успехи на сцене стали моими успехами. Но если он скажет ей что-либо подобное здесь, в этом заплеванном кабаке, он все испортит. Лучше терпеливо дожидаться более удобного случая.
— Похоже, что надежд никаких, — сказал он с досадой, оглядывая помещение в поисках свободного места. — Уйдем отсюда…
Люция в знак согласия кивнула головой.
Когда они шли к выходу, Фишар заметил за большим столом, окруженным молодыми людьми, Владимира Бездека. Он что-то горячо доказывал, энергично жестикулировал, как будто с кем-то ссорился. Люция его не видела, а Фишар хотел сделать вид, что не узнал Владимира. Но тот заметил их, встал и, лавируя в узких проходах между стульями, поспешил к ним. Люция не подала ему руки.
— Я не знал, что вы принимаете разглагольствования пьяного всерьез, — сказал Владимир.
— Мне сейчас негде помыть руки, — ответила Люция холодно и отступила в сторону.
— Что у вас с Люцией произошло? — спросил Фишар.
— Да так, небольшой обмен мнениями, — сказал Владимир. — Еще и сегодня у меня из-за этого болит нос. Я вам хотел только сказать, что дела идут прескверно.
— Что вы имеете в виду? — спросил Фишар.
— У меня сведения из Народного дома. Мы с коллегами ждем здесь развязки. Масса неожиданностей. Из отставки, видимо, ничего не получится. Только декларация — и та ни рыба ни мясо. Вам, доктор, следовало бы хорошенько отрепетировать свой полуоборот.
Фишар терял терпение. Люция демонстративно отвернулась и медленно направилась к выходу. Он следил за нею глазами и рассеянно слушал Бездека.
— Да что полуоборот, этого, пожалуй, теперь недостаточно, доктор. Придется сделать поворот на все сто восемьдесят градусов, — засмеялся Бездек.
— Лучше бы вы побольше заботились о себе и поменьше о других, — сказал Фишар полушутя, полусерьезно.
Он в нетерпении протянул Бездеку руку.
— Я не эгоист, доктор. Я хочу поделиться с вами тем, что знаю. Советую подождать меня. Рядом в погребке. В любом случае я доберусь туда до полуночи. Уже с текстом декларации. Я так или иначе хотел вам позвонить.
— Не могу вам обещать, — сказал Фишар.
— Сократите на сегодня часы любви, — ответил Владимир, оглянувшись на Люцию.
Она была уже у двери, обернулась и посмотрела на них, Фишар поспешил к Люции. Она ни о чем не расспрашивала, но он почувствовал себя обязанным извиниться перед ней.
— Простите, Люция, — сказал он. — Я не подозревал, что вы не разговариваете с Бездеком. Он информировал меня о ходе заседания в Народном доме. Многое зависит от того, чем оно кончится. А он получает сведения из первоисточника. Ведь все мои решения связаны с этими событиями.
— Какими событиями? — спросила Люция. — Правительственный кризис? А что вам до него? Вы ведь не министр? — засмеялась она.
— Исход кризиса, — сказал он, — будет иметь далеко идущие последствия для всей моей жизни. Может быть, ты не понимаешь значения всего происходящего?
— Действительно, не понимаю, — сказала она. — То есть я не понимаю, какое все это имеет отношение к вам? Ко всей вашей жизни, как вы говорите?
— Увы, ты не так далека от истины. Я действительно могу стать министром, — сказал он с горечью и сам удивился своим словам. Зачем он это говорит? Иногда он лжет, сам не зная зачем.
— Вы?! — воскликнула она с удивлением.
Ну да! Он знает, зачем лжет: он не хочет потерять Люцию, хочет пробудить в ней интерес к себе. Он хочет участия. Пусть сочувствия. Что угодно, только бы какое-нибудь чувство. Может быть, даже ее возмущение было бы ему приятнее, чем это равнодушное, безучастное, без тени любопытства выражение ее лица.
— На меня рассчитывают в новом правительстве, — сказал он веско, но все с той же точно отмеренной долей горечи.