— На вас?! — воскликнула она удивленно и рассмеялась. — Почему же именно на вас?
Это казалось ей непонятным, лишенным всякого смысла, и Фишар обиделся.
— Речь идет о правительстве специалистов, — сказал он таким тоном, словно разговаривал с ребенком.
— О чиновничьем правительстве, как все его называют? — спросила она, оставаясь безучастной, но в ее тоне он почувствовал презрение.
Надо было отступать.
— Да! — кивнул он устало. — Конечно, против моей воли. У меня своя собственная точка зрения на сей счет. Как бы ни повернулись события, я знаю, чем все кончится.
— Чем же? — с интересом перебила она его.
— Это несложно рассчитать, — сказал он с уверенностью. — Победят коммунисты. В этом уравнении нет ни одного неизвестного.
— И это думаете вы? — удивленно воскликнула она и в то же время заметила, что они снова прошли мимо Театрального кафе и идут по направлению к дому. Она остановилась, но, прежде чем ей удалось заставить его возвратиться, он сказал твердо:
— Да! Я видел слишком много грязи в другом мире. И решил сделать из этого выводы.
— Какие? — спросила она.
В ней боролись противоречивые чувства. Она знала, что нельзя верить ни одному его слову, но тем не менее все, что он говорил, разжигало ее любопытство.
— Все это, Люция, связано с тем, о чем я сегодня хотел с тобой говорить, — сказал он и умолк.
— Так скажите сейчас!
— Нет! Сейчас не буду. Это слишком важное дело, чтобы его можно было решить так, мимоходом, на улице!
Он горько, даже скорбно усмехнулся. Но как раз эту его усмешку, эту складку вокруг губ она ненавидела. В ней было что-то циническое, жестокое и самоуверенное. Он вымогает у нее участие. Она должна быть серьезна, невероятно серьезна, потому что он принимает какое-то решение. Она должна была бы быть сейчас сговорчивой, с уважением слушать его, как слушает ученица учителя, дочь — отца, неопытная девушка — мудрого и зрелого мужчину. Когда-то он все-таки помог ей, и она должна быть ему благодарна. Благодарна всю жизнь. Преданна, покорна, полна уважения.
— Придется мне умерить свое любопытство!.. — сказала она. — Я обещала… вернемся.
Он понимает, что ему следовало бы теперь поклониться, поцеловать ей руку, молча и гордо уйти. Но он не может решиться на это. Он чувствует, что поведение Люции вызвано какими-то обстоятельствами, которые ему удастся узнать, если он останется с нею.
— Пожалуйста, — поклонился он и зашагал, взяв Люцию под руку.
Но когда они вошли в Театральное кафе, он обнаружил там, к своему изумлению, Шмидтке, Янебу, Ольгу и еще каких-то людей, которых Люция не могла знать. Ее поведение показалось ему еще непостижимее. И Люцию удивило и даже несколько смутило это шумное общество, теснившееся вокруг маленького столика. Она с изумлением посмотрела на Людвика, ожидая от него объяснения. Он ответил ей благодарным, радостным, извиняющимся взглядом. Любое общество приятней для нее, чем свидание с Фишаром наедине, — молча ответила она ему. Начались спешные взаимные представления. Она не запомнила в ту минуту ни одного имени. Кто-то подал ей стул. Она села, и вдруг ей захотелось только одного — поесть.
4
Бенедикт скучает и не может понять, почему он должен лежать в постели, когда у него ничего не болит. Температура упала после первого же укола пенициллина, прекратился и мучительный кашель. По правде сказать, первые два дня, когда ему приходилось вставать и идти по холодному коридору или же когда надо было подбросить в печку уголь, у него кружилась голова, и он был рад снова поскорее лечь в постель.
Погоди-ка, он свалился во вторник, сегодня пятница, значит, он лежит у Махарта третий день. «Что же, я так и буду валяться у чужих, господин доктор?» — спросил он сегодня у врача. «И даже не думайте вставать, дружище. У вас двухстороннее воспаление легких. Раньше от этого умирали».
И он снова всадил ему в задницу ту же дрянь. Без дураков, Бенедикт, это тебе не шутка, надо вылежать.
Вот он и вылеживает. Да долго ли так выдержишь? Старая Махартова носит ему мясной суп и чай с лимоном.
А зачем он, собственно, приплелся сюда? Той ночью, когда он решил идти к Махарту, ему это было яснее, чем сейчас. Может, в горячке был или спьяну. Хватил три кружки пива, а потом еще грог в придачу — ну, его и разобрало: к выпивке он не больно приучен, как черт ладана боится хлебнуть лишнего. Уж он-то знает, что может натворить пьяница, насмотрелся на отца. Тот всегда бывал под мухой, колотил мать и их, детей, а потом скулил где-нибудь в углу, как побитый пес… Это еще счастье, что сам-то он пришел сюда. Если бы с ним такое стряслось дома, он бы окочурился, прежде чем о нем кто-нибудь вспомнил.