— Ты что ж это, Йозеф, — сказала ему вчера старая Махартова, — совсем о себе не думаешь. Живешь как пес. Приличную квартиру, что ли, достать себе не можешь? Женщину подходящую не найдешь? Чужие люди за тобой толком никогда не присмотрят…
Это факт! Но одно упирается в другое. Без квартиры бабу себе не найдешь, а на что квартира без бабы? А потом втемяшилась ему Тонка, собственно говоря, он никогда и не думал ни о какой другой женщине. Еще мальчишкой, когда и понимать-то не понимал, что к чему, бегал к ним в лавку, смотрел, как она там вертится возле весов, продает изюм. Потом, когда она вышла замуж за Францека, он убеждал себя, что она долго с этим обормотом не проживет, его посадят, и кончен бал. Любой бабе опротивеет такая жизнь.
«Она хорошая, Тонка, и не заслуживает плохого к себе отношения, — сказал ему Махарт в тот вечер, когда уезжал. — Но я-то плохой, Йозеф. Я вот не знаю, как теперь быть. Да что тебе говорить».
Значит, здорово втрескался он в Маржку Рознерову. А ведь за Маржкой раньше бегал Слезак, тот, из типографии Валоуха. Его посадили вместе с Махартом. Потом Слезака прикончили в последний момент.
«Я тоже всю жизнь думал только о Марии, — сказал ему Махарт вчера, когда они погасили свет. — Но что я мог сделать? Франтишек был моим другом. А потом, когда он погиб, стало только хуже. И я сам все испортил. Просто потерял голову. С некоторыми женщинами нельзя торопиться».
«А теперь у тебя с Тонкой ничего нет?» — спросил Бенедикт.
Ондржей, понятно, долго не отвечал, а потом сказал:
«Нет. Теперь уже ничего!»
«А ты ей говорил, что, мол, больше не хочешь с ней иметь дела?»
«Нет еще! Не мог я. Боюсь, что не смогу этого сказать. Это не так просто».
Бенедикт и сам удивляется, почему он не злится на Махарта. В другое время он бы ох как злился. Если бы лежал он сейчас в своей конуре, вертел в руках револьвер и глазел на образок «Дай, бог, счастья», тогда бы он, наверное, злился. Он представлял бы себе, как отделает Махарта. А теперь он не злится на него, даже за то, что тот спал с Тонкой. Пожалуй, он ему завидует, черт возьми! Бенедикт, будь он на его месте, тоже не отказался бы. Раньше он думал, что Махарт стал ему поперек дороги и если бы его не было, то все сложилось бы иначе. Теперь Бенедикт понял, что вовсе не Ондржей ему помеха, совсем не в этом дело. Ондржей достал для него лимоны и сказал: «Вот тебе, слопай их все сразу, в них витамины. И оставайся здесь, не пущу тебя в твою конуру. Паздера говорил, что он тебе присмотрит какую-нибудь квартирку, а пока не получишь ее, будешь жить у меня. Ведь надо же иметь голову на плечах — не грызться же нам из-за бабы. На свете существуют и поважнее дела».
Это факт! Бенедикт, пожалуй, сам был порядочная свинья, еще похуже, чем Махарт. Всю жизнь его словно сжимали какие-то ржавые обручи. Ничем не мог он от них освободиться, и люди не могли к нему подступиться. А когда обручи вдруг лопнули и он смог наконец подойти к людям, а люди к нему, то стало ясно, что все не так-то просто, что у каждого свои заботы. А вот сейчас, черт побери, он себя чувствовал здесь как у родных. Кто бы для него столько сделал? Когда ему было плохо, старая Махартова таскала ему через обледенелый двор мясной суп, а Махарт совал ему под мышку градусник и говорил: «Покажи язык, как ты себя чувствуешь; ну хватило тебя, чертяку! Был я у тебя дома, так ведь там по стенам вода течет и тут же в сосульки превращается. И мы, ясное дело, хороши, бросили тебя».
Бенедикт не виноват, что разревелся, как грудной младенец; он лежал на брюхе и всхлипывал в подушку, чтобы никто не видел. Ему было страшно жаль чего-то, и больше всего себя. Все из-за паршивой болезни. Ведь от болезни никто не застрахован, она сваливается на тебя, когда ты меньше все этого ждешь. Ему было так плохо, как никогда в жизни, порой он терял сознание и в бреду нес бог знает что. Ему было плохо и в то же время так хорошо, как никогда еще не бывало. Наверное, оттого он и разревелся.
Бенедикт услышал, как старая Махартова ковыляет по двору. Тащится еле-еле, вот заскрипели двери в прихожей, и через минуту она появилась в комнате.
— Ну, как ты себя чувствуешь, парень? — спросила она. — Пока я переползу через двор, бог знает сколько времени уходит. — Она поставила кастрюли на стол. — Все остыло.
— Тетушка, не чудите, пожалуйста, — сказал Бенедикт. — Не носите мне все эти разносолы. Поскользнетесь еще, чего доброго, грех на мою душу ляжет. Что ж это ваш Ондржей лед не сколет?