Она подогрела суп на печке.
— У него забот хватает. И правильно! Когда было совсем худо — ну что тебе рассказывать, ты и сам натерпелся, — я сколько раз на него сердилась. Мир не переделать, говорила я ему; вот если бы ты думал о своем ремесле и не совался все время в революцию, так тебя бы оставили на работе. А он и слушать не хочет. Надо, мол, все переделать до основания. Иначе хорошего не жди. И переделал, ничего не скажешь. С тех пор я молчу. Что ж тут сердиться! Взять хоть бы этот лед. Не беда. Выглянет солнышко — и ничего от него не останется. Что там лед. Надо теперь смотреть в оба, чтоб у вас не отобрали того, что вам принадлежит!
— А как же! Вы, тетушка, видать, тоже коммунистка, да? — спросил он.
— Вот тебе суп с лапшой и мясо, — сказала она и поставила кастрюлю на стул возле его постели. — Нет, я не коммунистка, хотя почему бы мне и не быть ею. Уж если на то пошло, так я коммунистка! Сын, правда, говорит мне: «Ничего, не тревожься, мама, я и за себя и за тебя поработаю». Когда речь идет о нашем, кровном, так мы все коммунисты. А ты разве нет?
— А как же, — буркнул Бенедикт и набросился на суп. — Ясное дело!
— Вот тебе рогалик и чай, подогреешь после, чтоб мне не ходить сюда. А вечером я тебе снова еду принесу.
— Не надо, — сказал Бенедикт. — Я уж здоров. Пойду к себе.
— Не выдумывай, — сказала она. — Тебе еще нельзя. Ондржей сказал: «Мама, не отпускай его, если он захочет уйти». Ты упрямый, это верно. Но уходить не смей, а то мне из-за тебя влетит.
— Конечно! Он всегда должен настоять на своем! Ну, спасибо вам.
— Не за что. Теперь пойду к старику, он еще не ел!
Когда она ушла, унося в корзине посуду, Бенедикт встал, натянул брюки и обулся, надел пальто, да поверх еще укутался в одеяло Ондржея. Набрал в ящик из поддувала золы, вышел во двор и посыпал золой обледенелые камни.
«Мир переделывает, а лед посыпать золой не может», — думал он, но уже без всякой злобы. Его трясло от холода. Он залез под одеяло и через минуту уснул. Проснулся он только под вечер. У его постели стоял доктор Пешек, а за ним старый Паздера. В комнате было почти темно. Паздера включил свет.
— Добрый вечер! — сказал он.
Доктор выстукал Бенедикта, потыкал в волосатую грудь трубочкой: дышите, не дышите, впрыснул в него снова пенициллин, написал какой-то рецепт: «Пошлите за этим» — и ушел. Остался Паздера, он сел на край постели и принялся рассказывать:
— Так вот, твои министры не желают иметь с нами ничего общего. Мы, видите ли, плохо пахнем. Им хочется от нас отделаться.
— Какие мои министры? — пробурчал Бенедикт.
— Ну, как же, «братья»! Они больше не хотят делить с нами власть. Подавай им все или ничего. Ну, так не получат ничего. Обойдемся и без них!
— Я тоже так думаю! — сказал Бенедикт.
— Я пришел сказать тебе, что ты получишь новое жилье. Голечек тебе освободит в своем доме верх, и как только ты станешь на ноги, можешь тащить туда свои манатки. Там сухо и попросторней, чем здесь, — добавил он, оглядываясь вокруг.
— А почему сам Голечек? Ведь он же районный председатель, — удивился Бенедикт.
— А почему бы не Голечек! — вдруг раскричался Паздера. — Что мы, людоеды, что ли?
— Чего же он раньше этого не сделал? Почему как раз сейчас!
— Раньше мы не знали, как ты живешь.
— Будто вы уж у меня действительно никогда не были, дядюшка! Не сочиняйте, пожалуйста. Мало ли вы меня ругали да уговаривали, чтобы я к вам переметнулся.
— Одного человека нетрудно и проглядеть. Больно ты нам нужен! Трепач ты, только тебя нам и не хватает!
— Дядюшка, не подначивайте меня. Не то я еще больше разозлюсь. И если бы я не должен был вас поневоле уважать, потому что вы были другом отца и опекуном братишки, так я бы вас уж давно выставил, скажу я вам по правде. Мне ваши советы и ваши проповеди осточертели.
Паздера несколько раз открывал было рот, собираясь что-те сказать. Потом встал и с минуту смотрел на Бенедикта.
— Ну так как, — сказал он, — что ж передать Голечеку?
— Передайте, что ладно, — пробурчал Бенедикт.
Паздера одобрительно кивнул головой.
— Махарт говорил, что ты взялся за ум как будто, — сказал Паздера и надел шапку. — Правда, в самую последнюю минуту. Ну что ж, я пойду.
Он кивнул головой на прощание. Бенедикт сердито отвернулся к стене, закрыл глаза и открыл их только тогда, когда услышал скрип калитки во дворе. Умеет вытягивать жилы этот противный старикан. Чтоб его черти взяли. В душе у Бенедикта был мир и покой, а теперь на него снова напала злость и хочется сделать все наперекор своему же решению. Но Паздера — это Паздера, и незачем о нем думать. Как будто его нет вовсе! Наверное, уже шесть часов. На дворе совсем темно.