Бенедикт чувствовал, как спину его холодит мокрая рубашка. Он поднял воротник пальто, засунул поглубже в карманы руки и, сгорбившись, зашагал взад и вперед по полупустой улице. У домика Чигаковых он остановился, вернее, что-то его остановило. Возможно, освещенное окно, за которым ему почудилась тень Тонки. Он взялся за дверную ручку, нажал, и дверь отворилась. Он вошел в темный коридор. Из щели под дверью пробивался свет. Он открыл дверь раньше, чем Тонка успела ответить на его тихий стук, и сам испугался своей смелости. Тонка сидела в белой, чисто убранной кухне с вязаньем в руках и ждала Ондржея. Поэтому она оставила дверь незапертой, хотя обычно тщательно запирала даже днем: боялась оставаться одна. Входя, Бенедикт заметил на ее лице улыбку. Улыбка сразу же исчезла и уступила место удивлению. Она отложила вязанье и встала.
— Это ты, Йозеф, — сказала она с явным разочарованием. — Ты что-нибудь мне принес?
Он заходил к ней несколько раз, но всегда с какой-то определенной целью, обычно она сама звала его что-нибудь исправить. В доме всегда ведь надо что-то чинить.
— Я шел мимо, — сказал он, — и решил зайти спросить, не надо ли тебе чего.
Он продолжал стоять у двери.
— Ты хороший парень, — ответила Тонка. — Но как раз сейчас мне ничего не надо, — добавила она, оглядывая комнату немного беспокойным, растерянным взглядом.
Он смотрел на нее. На ней был халат, расшитый крупными цветами, с глубоким вырезом. Еще чуточку, и он мог бы разглядеть место, где начинается у нее грудь. Господи боже мой, дотронуться бы только до ее теплого тела! Но он не осмелился даже подумать об этом, он только ощущал это всем своим существом, даже кончиками пальцев. Ноги у него задрожали от внезапно нахлынувшей слабости.
— Ну вот, — сказал он покорно и должен был бы добавить «так я пойду», но он не мог произнести этих слов и отчаянно искал предлога, чтобы продолжить разговор.
Она невольно помогла ему, хотя ей не терпелось, чтобы он ушел. Она боялась, что каждую минуту может прийти Ондржей и столкнуться с ним.
— Ты был где-то на окраине? — спросила она, чтобы прервать молчание.
— Я иду туда, — ответил он. — Я теперь временно живу у Махарта.
Он произнес имя Ондржея, надеясь возбудить ее интерес. И он не ошибся. Она явно испугалась.
— Погорел, что ли? — спросила она.
— Нет, скорее замерз! — засмеялся Бенедикт и от смущения начал раскачиваться. — Меня свалило как раз у него, и я уж там остался.
— Что тебя свалило?
— Воспаление! Вот здесь, — и он указал на грудь. — Я лежу со вторника, и сегодня уж не мог больше выдержать. Поживу там до воскресенья. А когда Махарт вернется, перееду.
— Да ты бы сел, Йозеф, что стоишь у двери, — пригласила она его, хотя и не очень охотно.
Тонка немного побаивалась Бенедикта. Но любопытство взяло верх. Она не видела Ондржея со вторника!
Ее одиночество было мучительным. Она жила в доме одна, почти ни с кем в городе она не общалась, самое большее перекинется несколькими словами с соседкой. Францек аккуратно посылал ей каждое первое число деньги, немного, правда, но ей хватает; иногда ей кое-что подбрасывала мать, чаще всего то, чем торговал старый Шимон. Она знала, что Францек хочет от нее одного: чтобы она сохранила в порядке дом, и она делала это даже слишком заботливо и добросовестно. Во вторник после ухода Ондржея почтальон принес ей два письма. Никогда ей никто не писал. От Францека иногда приходила открытка, в которой он сообщал, почему не послал ей белье и когда его пошлет.
Первое письмо было анонимным, от неизвестного доброжелателя, который сообщал, что ее муж живет в Чешске Липе с другой женщиной. Это ей было безразлично. Второе письмо взволновало ее гораздо больше. Оно было послано жилищным отделом. Тонке предлагалось сообщить, сколько жилых комнат в доме № 53 и сколько человек в нем проживает. Она поняла, что это значит.