— Уже кончилось… Очень хорошо. Теперь иди, а обо мне не заботься, — она подошла к плите. Принялась складывать посуду в миску.
Это его немного успокоило. Он постоял еще с минуту, колеблясь и не сводя с нее глаз.
— Так прощай, — сказал он.
Она не ответила. Стояла у плиты, держа в руках черную кастрюлю, и смотрела безучастно куда-то перед собой. Он повернул ключ и, не отнимая руки, еще раз обернулся к ней и повторил:
— Прощай. Я к тебе завтра забегу, — сказал он скорее для успокоения совести.
Тонка молчала, даже не шелохнулась, не взглянула на него.
Ондржей вышел на улицу, и ему пришлось напрячь всю свою волю, чтобы заставить ноги двигаться.
Он шел по притихшему, почти безлюдному городу, преодолевая искушение вернуться к Тонке.
А застанет ли он на заводе Марию? Хватит ли у него сил поднять глаза и взглянуть на нее? Он хотел, чтоб ее там не было. Боялся с нею встретиться на людях: ведь надо было бы делать вид, что ничего не произошло, что все в порядке.
Проходная ярко освещена; обычно там едва мерцает маленькая синяя лампочка, сегодня же в ней свет горит вовсю, за оконцем Ондржею улыбается Целестин; в маленькой комнатке напротив проходной Голанова варит кофе, запах его доносится даже сюда; крохотное помещение полно дыма, парни из охраны играют в карты, остальные наблюдают за игрой; винтовки стоят рядком у стены, шлепают карты, стоит шум, гам. Едва только Ондржей вошел сюда, его вдруг охватило ощущение счастья.
— Здравствуйте, ребята! — сказал он.
Откликнулись почти в один голос:
— Привет!
Все это так естественно и в то же время неестественно. Винтовки стоят у стены; парни должны быть дома у жен. Никто на него не обращает внимания — тогда, значит, все в порядке. Он ничем не возбуждает их любопытства, — значит, он еще просто один из них, еще никто ничего дурного о нем не думает. Сообразил вдруг, что он раскачивается, как маятник. Из стороны в сторону. Теперь он на заводе, и все в порядке. Тонка и Мария перестали мучить его, вдруг он оказался в совершенно другом мире — в мире мужчин. В том мире — мире женщин — вероятно, каждый мужчина становится мямлей.
— Паздера тут? — спросил он.
— Должен быть в цехах, — сказал Целестин.
Он пошел в цеха. Остановился за дверью сборочного и оглядел его, боясь наткнуться на Марию. Ни одной женщины. У него отлегло от сердца. Только мужчины сидели группками — кто на чем, — хохотали, играли в карты. Цафек схватил Ондржея за рукав.
— Ну, что там? Почему с ними в Праге так нянчатся?
— Так надо. Даже стрелять не придется, — сказал Ондржей.
— Говоришь, так надо… Черт возьми, а по мне лучше было бы кончить все одним махом!
Ондржей рассмеялся. Спросил, где Паздера. Оказывается, наверху. Когда потом Ондржей посмотрел с верхней галереи вниз на сборочный, можно было подумать, что там разбит походный лагерь. Дым сигарет поднимался к потолку, из сумрака цеха доносились приглушенные звуки гармоники. Должно быть, это Мусил наигрывал там вышедшую из моды песенку, а молодежь, усевшись в кружок, вполголоса подпевала:
Его охватило снова то же ощущение счастья, уверенности и радости, которые он испытал в субботу и в воскресенье, когда стоял, затерявшись в толпе, на Староместской площади и в здании биржи.
Войдя в контору — называлось это помещение конторой, но похоже было скорее на небольшой склад, — он застал там Паздеру беседующим со Штыхом из административного отдела и Ландой из технического бюро.
— Ну, прибыл наконец! — воскликнул Паздера.
Штых и Ланда обернулись и молча, кивком поздоровались с ним.
— Приехал вечерним поездом, — сказал Ондржей, снимая пальто и вешая его на крючок у двери.
— А мы как раз держали совет, что делать завтра…
— Как что делать! — сказал Ондржей. — Стачка должна стать всеобщей.
— А как быть с теми, кто не захочет бастовать? — спросил Паздера. — Говорят, что стачка, мол, дело тех, кто работает в цехах у станков.
— Кто так говорит? — спросил Штых.
— Слышал такие разговоры в заводоуправлении, — сказал Ланда.
— Вы с Шейбалом говорили? — спросил Ондржей. — Если с нами пойдет Шейбал, тогда пойдут и все из заводоуправления!
— Управляющий завтра едет в Прагу. Это совершенно необходимо. Прекратилась доставка материалов, просто безобразие! — негодовал Штых.
— Почему же именно завтра? Столько терпел и вдруг — на тебе! Короче говоря, это просто уловка. Я, мол, знать ничего не знаю, я был по служебному делу в Праге, — иронически заметил Ондржей.