Все молчали. Только Паздера, кивнув головой, добавил:
— Похоже, что так!
Ланда упорно, неподвижным взглядом смотрел прямо перед собой, боясь привлечь к себе внимание каким-нибудь движением. Штых что-то чертил карандашом на листке бумаги, словно это его не касалось.
— Нам надо поговорить с ним. Предупредите его, — нарушил становившееся уже тягостным молчание Ондржей. И вдруг в этой тишине у него в голове завертелись мысли, которые ко всему происходящему не имели никакого отношения.
— Он не вмешивается в политику, — пояснял Штых. — Он специалист, и эти дела не интересуют его. Ну, скажи, разве есть смысл кого-то принуждать?
— Мы никого не принуждаем, — вспыхнул Ондржей. — Но положение таково, что каждый должен сказать «да» или «нет»! Вот в чем дело. Либо ты идешь с нами, либо идешь против нас. Мы, коммунисты, берем на себя всю полноту ответственности. Они от нее отказались. Потому-то мы хотим знать, на кого и на что мы можем опереться. Должны это знать. И особенно важно выяснить это у управляющего. У каждого было достаточно времени для размышлений. Мы в создавшемся положении неповинны, мы говорим с давних пор совершенно ясно, чего хотим и чего добиваемся. Если кто не знает, чего хочет, и говорит туманно, так это те, в другом лагере. Ступай спроси Минаржика, о чем он печется? О собственных барышах. Ступай спроси аптекаря, чего он хочет? Денег побольше для себя. Ну а для остальных что? Ничего…
— Согласен, — с трудом выдавил Штых. — Я лично согласен. Но за управляющего говорить не могу.
— Ты всегда тут за него говорил, — оборвал его Ондржей. — И вдруг ты, его секретарь, член президиума заводского совета, не можешь сказать ему: «Послушайте, управляющий, не делайте этого. Когда весь завод решил бастовать, ваш отъезд покажется странным. Что ж это, мол, моя хата с краю, я ничего не знаю? Ведь вы никого не проведете». Вот что ты обязан был сделать, Штых. В его же интересах надо было так сделать. Как раз потому, что он не знает, как быть. Многие люди не будут знать, как им поступить, и с этим мы должны считаться.
— Возможно, ты прав, но это должны сказать ему вы, коммунисты, — холодно ответил Штых.
— А социал-демократов это разве не касается, а? Они, вероятно, не социалисты. Ну что ж, скажем ему об этом мы, раз ты, его секретарь, даешь ему такие хорошие советы, — сказал Ондржей и набрал номер телефона Шейбала.
— Он дома, — сказал с подчеркнутой услужливостью Ланда.
Ондржей ждал у аппарата. Этой минуты тишины было достаточно, чтоб ему снова пришла в голову мысль о Тонке.
— Это Махарт. Послушайте, управляющий, мы узнали, что вы завтра собираетесь в Прагу…
Да! Больше нельзя откладывать. Махарт ведь сам знает, как обстоит дело с материалами. Необходимо лично договориться об абсолютно точных сроках поставок, добиться этого перепиской невозможно.
— Мы хотели просить вас отложить на день или на два вашу поездку.
С какой стати? Кто просит?
Хотя Шейбал старался держаться уверенно, Ондржей все же почувствовал, что управляющий струсил. Махарт старался быть спокойным, приветливым, даже любезным, но ему казалось, будто все, что он говорит управляющему, выглядит как ирония или нажим.
— Кто? Заводской совет, а если хотите, то и мы, коммунисты, вот так, управляющий. Мы просто полагаем, что завтра ваше присутствие будет необходимо.
Он хочет говорить с Махартом откровенно. Он, как управляющий предприятием, должен оставаться в этом конфликте нейтральным. Он по своему положению и взглядам находится, ну, как бы это сказать, над всеми, что ли. Над партиями, во всяком случае. Он должен стремиться к соглашению, устранять все трения, чтобы ни в коем случае не нарушалась нормальная работа предприятия. Поэтому он не может — в этом он заверяет Махарта — поддерживать забастовку, он, как управляющий, должен остаться в стороне. Да, посоветовавшись со Штыхом, он решил отправиться завтра в Прагу.
Ондржей посмотрел на Штыха. Тот чертил на листке какие-то завитушки.
— Думаю, что товарищ Штых изменил свое мнение.
Штых быстро отложил карандаш. Взглянул испуганно на Ондржея и стал делать ему знаки, чтобы тот его не впутывал.
— Хочу сказать вам, управляющий, что вы неправы, — произнеся эти слова, Ондржей выпрямился, будто собирался с силами. — И хотя это для вас нелегко, но вам необходимо принять решение. Существуют только две возможности: с нами или против нас. И люди на заводе желают знать, с кем идет их управляющий. Хочу, чтоб вы поняли: положение таково, что ни вы, ни я в нем ничего изменить не можем. Мы, коммунисты, принимаем на себя ответственность за все, что в будущем произойдет в нашей стране. Нам будет нелегко, напротив, будет даже очень трудно, возможно, что сейчас еще никто не может представить себе, как трудно нам придется! Но именно потому мы должны знать сейчас, на чью поддержку можем мы рассчитывать и кто наш враг. Хотите нам помогать? Хорошо. Скажите об этом, и — добро пожаловать! Намерены идти против нас? Тоже хорошо, обойдемся и без вас. Но мы хотим это выяснить. У вас еще есть возможность выбирать. Так выбирайте правильно. Могу ли я дать вам совет — ведь я был всегда с вами искренен. Несмотря на некоторые ошибки и несправедливости, которые мы допустили, а может быть, допустим впредь, — смотрите в корень, в сущность вещей. Спросите у себя: о чем, собственно, сейчас идет речь. Вот и все.