Он благодарит сердечно Махарта — ценит и всегда ценил его откровенность, — обещает до утра все обдумать и взвесить.
Ондржей положил трубку. И тут же одновременно поднялись Штых и Ланда и, попрощавшись с подозрительно преувеличенной сердечностью, ушли. Ондржей и Паздера остались одни.
— Мне надо с тобой поговорить, — сказал Ондржей.
— Что с ним, дело плохо? — испугался Паздера. — Пойдет он на это, а? — в глазах его загорелись беспокойные огоньки, пальцы нетерпеливо забарабанили по столу. — Славе богу, что хоть в Праге раскачались…
— С Шейбалом все будет в порядке, — сказал Ондржей. — Он побоится уехать… Я хотел поговорить с тобой о себе самом!
Он решил рассказать обо всем Паздере. Мысль об этом впервые пришла ему в голову, когда он ждал у телефона Шейбала. Паздера знал его еще мальчишкой, знал о нем все, он поймет, должен понять. А Ондржею необходимо облегчить душу. Необходимо на все посмотреть чужими глазами. Ему все представляется в преувеличенном виде, он не может определить меры и границы своей вины. Пусть Паздера рассудит. Сам он уже не способен на это. Паздера испытующе глядел на него.
— Ну, да, — сказал он вдруг. — То-то вижу я, что ты как-то переменился. Словно бы это и не ты. Может, Прага вывела тебя из равновесия?
Ондржей замотал головой. Не знал, как начать, с чего.
— Что такое этот Комитет действия? — спросил он, хотя уже заранее знал ответ Паздеры.
— Ну как что такое? Ты же его председатель.
— Нет, это невозможно. В самом деле невозможно. — Ондржей вскочил и принялся раздвигать стулья. Расставлял их в ряд, освобождая себе место для прохода. Ему сейчас необходимо было что-то делать. Казалось, это приносит облегчение. Казалось, ему так легче сосредоточиться, да и в глаза не придется смотреть. — Я должен от всего отказаться, Паздера, должен. Иначе опозорю вас. Партию. Вы должны мне помочь, — сказал он почти умоляюще.
— От чего ты должен отказаться? — недоумевал Паздера, сосредоточенно и немного удивленно наблюдая за Ондржеем.
— От чего?! — вспыхнул Ондржей. — От всех своих постов и партийных обязанностей. От всех постов и партийных обязанностей, понимаешь?
— Черт подери, что это тебе взбрело в голову? Что за чепуху ты несешь!
Ондржей прекратил свой марш между стульев и стоял вполуоборот к Паздере, — он думал, как бы ему все выложить, чтобы старик понял. Он медленно подошел к нему и сел. Натруженные, скрюченные руки Паздеры отдыхали на столе.
— Я запутался, Паздера, и не знаю как быть, — обреченно сказал Ондржей.
— Так выкладывай же, черт возьми!
Не знал, как начать. Одним словом, еще во время войны, когда собирались у Голечека, Мария не выходила у него из головы. Не знал, что с собой поделать, это было как наваждение. Ею были полны разум, тело, каждая мысль. Но тогда здесь был Франтишек. Потом, когда Франтишек умер, уже после войны, ему не стало легче нисколько. Думал, что в концлагере о ней забудет, но там человек не забывает, там он вспоминает, дружище, вдвое больше — он живет мечтами…
— Можешь ты понять все это?
— Куда нам, — иронически воскликнул Паздера. — Где уж! Я олух. Я не знаю, что такое женщина. Чего же ты ко мне с этим лезешь. Она свободна, ты свободен! Что ж, может, тебя подтолкнуть надо?
…Ждал ее. Два года ждал. И, возможно, уже перестал ждать. Возможно, смирился и, если бы когда-нибудь пришло ему в голову, что это осуществимо, прогнал бы такую мысль тотчас же прочь, чтобы не мешала. Просто перестал на нее рассчитывать. Не любил мечтать о несбыточном. И вдруг она пришла, дружище, сама пришла, просто произошло чудо…
— Погоди, не сочиняй! — деловито заметил Паздера. — Все никак не возьму в толк, о чем речь!