Зал заволновался, людская масса задвигалась, раздробилась, люди потоками разливались во все стороны. Мария поняла вдруг, что продирается сквозь толпу, что хочет глотнуть свежего воздуха, хочет во что бы то ни стало избежать встречи с Ондржеем.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
1
Похороны Марты Пруховой были назначены на среду, двадцать пятого февраля, на четыре часа дня. Хоронить должны были на Ольшанском кладбище.
В этот день, сразу же после двенадцати, в контору к Фишару пришел Томаш Геврле и просидел до трех часов. Повод для его визита к Фишару был на первый взгляд пустячный. Он хочет продать виллу, которую когда-то приобрел благодаря женитьбе. Когда он вышел из концентрационного лагеря, ее возвратили ему в целости и сохранности, более того, даже пополненной новой мебелью — вилла служила во время войны жильем какому-то высокопоставленному нацисту. Теперь Геврле хочет ее ликвидировать. Он совершенно пал духом. Куда девалась его былая прыть! Иногда у него еще хватало пороху провозглашать какую-нибудь вечную истину, но большей частью он ограничивался рассуждениями о далеко не ободряющих событиях последних дней. Больше всего его разочаровал президент, заявил он.
— И дело не во мне, не в моей личной судьбе, — восклицал Геврле, жестикулируя, — гораздо мучительнее смотреть на то, как он утрачивает свое величие. Изменил самому себе. Пошел на компромисс. Он мог, доктор, стать величайшим президентом в нашей истории, если бы он устоял перед нажимом коммунистов. Но он не устоял, несмотря на то, что был инициатором нынешнего кризиса, дал честное слово и взял на себя всю ответственность. Не устоял — и вот час назад принял отставку. Этим самым он открыл шлюз. Поток хлынул. Все это будет иметь огромные последствия для судеб нашей страны…
Он заломил руки, с отчаянием потряс ими и повторил с трагическим пафосом:
— Несчастная страна!
— Стенания здесь не помогут, — дипломатично заметил Фишар. — Надо думать о том, как быть дальше. Итак, вы не верите, что всему этому можно противостоять.
— В данный момент уже нельзя! — ответил Геврле. — Борьба, однако, не может быть прекращена, это само собой разумеется, — приободрился он. — Борьба продолжается. Теперь речь пойдет о том, чтоб приобрести надежную поддержку за границей, а здесь перейти к нелегальной деятельности. Объединить все силы, готовые дать отпор. Мы ведь слишком разъединены — в этом одна из причин нашего поражения. С самого начала нам надо вести борьбу на два фронта. Это традиционный и дважды испробованный способ сопротивления. Надо, кроме того, учиться их методам борьбы.
— Каким? — не понял Фишар.
— Инфильтрации. Разлагать изнутри, точно так, как это делали они в последние дни. Они на это мастера, доктор. Теперь все средства будут хороши.
— Вы, как я вижу, — сказал Фишар с легкой иронией, которую Геврле не понял, — отправляетесь бороться за границу…
— Да! — подтвердил тот. — Я был к этому готов. Организуем там сопротивление. Будем убеждать великие демократические державы в том, что и их свободе угрожает коммунистическая опасность. Что они должны быть в любое время готовы объединить нашу борьбу со своей борьбой. Будем отстаивать гуманные масариковские принципы. Великая миссия, доктор, стоит того, чтобы ради нее мы жертвовали всем.
«Даже виллой», — подумал Фишар. Он набрался от Шмидтке цинизма и теперь не обращал внимания на пышные слова, а видел всегда и прежде всего то, что за ними скрывается. Вслух, разумеется, он сказал:
— Ваше дело, следовательно, спешное, не так ли? Намереваетесь уехать в скором времени?
— Кое-какие имена в правительстве, которое, как говорят, предлагает Готвальд, могут быть гарантией, что на первых порах преследования не примут больших масштабов. Существует ведь общественное мнение, и они не смогут позволить себе этого. За время передышки необходимо будет собрать все силы внутри страны. Некоторые рассчитывают сделать это в начале весны. Но, скорее всего, это возможно в конце апреля — в начале мая. Между тем жить-то ведь на что-то надо, но не в этом дело. Я человек скромный, и личные потребности у меня невелики. Мне, понятно, и во сне не снилось, что придется уезжать за границу.