На дне могилы, наверное, тишина. Ничего не долетает туда из шума этого раздираемого на части мира. Она знала, когда уйти из него. Еще недавно он обвинял ее в том, что ей недостает размаха. Он был неправ, сто раз неправ. Она была сильной и несентиментальной. Великолепным, поистине античным жестом распрощалась с жизнью. Словно хотела своим поступком придать и ему решимости. Он смотрел в ту ночь на ее удивительно спокойное лицо, от которого, казалось, исходили теперь только умиротворенность и покой; он видел, как вдруг на нем разгладились морщинки и появилось вновь что-то от прежней девической красоты. И это лицо, казалось, говорило ему: «Идем со мной, ведь это не страшно. Тут нет ни забот, ни мелких будничных неприятностей. Здесь только покой. Покой. Беспредельный покой. Идем!»
Под окнами его дома, этого старого тихого дома разлилось море, черное и грязное, шумящее, вздымающееся, враждебное море, и его, Фишара, оно рано или поздно поглотит, захлестнет. Он знает это. Оно затянет его и снова выбросит на берег, будет швырять его тело и душу о скалы и в конце концов навсегда поглотит его.
Он у себя дома, это не могила, хотя и похоже на могилу. Тут тихо, и все-таки нет тишины. Он и слышит и не слышит этот гул. Достаточно приоткрыть окно — и сюда ворвется жуткий рев и море разрушит стены. Достаточно приоткрыть окно — и тебя захлестнет грязная волна. И никуда не убежишь. Только на дно черной могилы, как Марта.
Он отошел от окна и сел в кресло. В пятницу они остались наконец одни. Мертвая Марта, Янеба, Ольга и он, Фишар. Потом пришла ненадолго Кратохвилова, убрала квартиру, они перенесли тело Марты и положили на тахту. У изголовья поставили маленькую лампочку. Только ее матовый отблеск освещал Мартино лицо. Оно было в эти минуты прекрасным, поразительно тонким. Он закрыл ее глаза, прикоснулся ко лбу, окоченевшему, покрытому каплями холодной влаги.
«Прощай, дорогой друг», — прошептал он. Ольга разрыдалась. Его долго не оставляло потом неприятное чувство от этого прикосновения, он не мог вынести его и должен был вымыть руки. Затем они втроем уселись в Ольгиной натопленной комнате в кресла и кое-как продремали остальную часть ночи. Это был мучительный и неприятный сон. Но дневной свет, вероятно, способствовал тому, что смерть Марты уже не казалась ему трагической и кошмарной. Напротив. Она была для него словно ободрением. Прежде чем уйти, он зашел еще раз к Марте в комнату, чтоб попрощаться.
«Не поддавайся, Альфред, — говорило ему утром ее лицо. — Я уже больше не могла жить, но ты должен. У тебя теперь свободные руки».
Он примирился в те минуты с ее смертью. Но затем вынужден был осознать, что Марта хотя бы сумела умереть в нужное время, но для него, Фишара, это было уже слишком поздно. Более того, Фишар где-то в тайниках души даже подозревает ее в злорадстве. Иди, ты свободен, я развязала тебе руки! Господи, но какая ему от этого польза? Кому они нужны, эти свободные руки? Возможно, случись это раньше, он мог бы еще изменить направление своей жизни. Мог бы, по всей вероятности, жениться на Люции. Но и она теперь для него потеряна. Он это знает, и все же в нем еще тлеет искорка надежды. Можно было бы сделать поворот на сто восемьдесят градусов, повернуться спиной к прошлой жизни, как говорит Бездек. Но на это он уже неспособен. У него выбили из рук последнее оружие.
Когда субботним утром он пришел к себе в контору, чтобы устроить все необходимые дела, связанные с Мартиной смертью — перевозка тела, врачи, полиция, траурные извещения и похороны — секретарша протянула ему «Руде право» с очерченной карандашом статьей. Называлась статья «Козни крупных капиталистов» и была посвящена прошлой и нынешней деятельности СТП и его председателя миллионера Нывлта. В статье раскрывались спекуляции и грязные махинации с фондом совета и тайные сделки крупных коммерсантов Зеленого, Гатла, Прокопа, Чапа и ряда других. В заключительной части статьи упоминалось о том, что в пятницу, 20 февраля, в вилле, миллионера Нывлта происходило сборище этих пройдох, на котором было выделено пять миллионов крон на поддержку реакционного путча, а также назначен новый секретарь, известный коллаборационист доктор Альфред Фишар. «Но народ выведет их на чистую воду, разоблачит их козни и покончит с ними раз и навсегда», — заканчивалась статья.
Это окончательно подкосило Фишара. Его охватило ощущение, что он попался, что все кончено. Он вдруг стал бояться и своей секретарши, и телефона, и каждого посетителя. «Известный коллаборационист». Господи, как они обо всем дознались? И как вообще им стало известно, что состоялось такое совещание? Должно быть, у них там есть свой человек, иначе не объяснить. Потом он возмутился: надо добиться опровержения! Он будет жаловаться! Хорошо, если бы позвонил сейчас Шмидтке, с ним необходимо посоветоваться, показать ему, какими методами они работают, спросить его, как они могли дознаться. Потом решил, что пошлет в редакцию опровержение. Он все опровергнет. Потел, составляя письмо до самого вечера. Это неправда… да, но это и правда. Но что правда и что неправда? Есть ли вообще какая-то правда? Правда ли, что в пятницу после обеда происходило в вилле Нывлта совещание? Правда. А правда ли то, что Нывлт — миллионер? Несомненно. Правда ли, что там собрали пять миллионов крон на поддержку реакционного путча? Он не знает, сколько собрали, но знает, что собирали. Его там тогда уже не было. Он ушел. Понимаете, ушел? Не хотел иметь со всем этим ничего общего. Однако неправда, что доктор Фишар — известный коллаборационист. Он никогда не был коллаборационистом. Ни известным, ни неизвестным. Ну, а если они знают? Сотрудничал с агентом гестапо Шмидтке или не сотрудничал? Сотрудничал. Но позвольте! Ведь Шмидтке не был обыкновенным агентом гестапо. Он был особый агент — одновременно он работал на американскую осведомительную службу; тем хуже, и за это тоже никто ничего не даст. Был тогда назначен коллаборационист доктор Фишар секретарем СТП или не был?