Какое уж там опровержение. Не будь этого слова коллаборационист, возможно, он этой статье обрадовался бы: она могла стать превосходным поводом для публичного выступления, он мог бы сообщить, что ему известно о СТП и его членах. О, он мог бы многое рассказать. В частности, ему кое-что известно о военных комиссиях, о планах захвата радиовещания, о методах, какими собираются вытеснять коммунистов с ключевых позиций. Мог бы, наконец, написать, что ему эти закулисные интриги и козни отвратительны, да, да, отвратительны, и что он прозрел и понял, где правда, и что он отныне намерен посвятить все свои силы и способности справедливой борьбе, и так далее.
Такое заявление, вероятно, опубликовали бы. Оно было бы на руку коммунистам и произвело бы страшный переполох. Коллаборационист! Одно лишь слово, но оно попало в самое уязвимое место и сделало невозможным поворот на сто восемьдесят градусов. Если бы была жива Марта, он нашел бы у нее прибежище. Одной ей он не должен был бы ничего объяснять. Укрылся бы у нее, исчез, никто бы о нем ничего не знал, ни с кем бы он не должен был ни о чем говорить. Только сейчас он осознал, как ему недостает ее. С нею ушла уверенность в себе, ощущение безопасности, которые он всегда, когда ему было плохо, находил у Марты. Но Марты уже нет.
Вдруг ему представилось, что Марта была для него тем последним камнем, который сдерживал лавину. Не стало Марты — и лавина пришла в движение. Уже в субботу утром, когда он возвращался от мертвой Марты к себе домой, он встречал черные процессии людей, топчущих снег и упрямо сжимающих древки знамен, слышал их четкий топот — раз-два, — слышал голос, который в тот день звучал со стороны Староместского рынка и, в воскресенье — снова откуда-то со стороны Выставочного дворца. А во вторник все стихло, но эта тишина, тишина стачки, полная и глубокая, была, пожалуй, еще страшнее. Испытай теперь еще и это!
Он повертел рычажок радиоприемника. Гул слышался сперва издалека, он приближался, нарастал, подобно шквалу, который рушит преграды на своем пути, потом сорвал ставни — и вот он уже в комнате Фишара. Один-единственный голос. Но это миллионы глоток. Утих прибой и снова поднялся, как волна со дна моря.
«…единство нашего народа, единство рабочего класса, единство рабочих, крестьян, ремесленников и интеллигенции — вот что дало нашему народу достаточно сил, чтобы в зародыше в течение всего нескольких дней ликвидировать козни и заговоры реакции. Теперь, когда все атаки реакции отбиты, мы снова вернемся…»
Он выключил радио. Фишар не будет возвращаться — некуда. Он может только попытаться бежать. Он теперь один. Как Марта одна в своей могиле. Между ними нет большой разницы. Только с нею уже ничего не могут сделать…
2
«Боже мой, отче мой, у небесных врат», — пела невидимая певица.
Ее голос летел откуда-то сверху, ударялся о холодные стены часовни, словно замерзал, едва вылетев из горла, и падал ледяными кристалликами на маленький гроб — боже, какой маленький гроб! Перед ним лежали два больших венка из искусственных цветов, перевязанные траурными лентами. На одном написано: «Дорогой маме. Ольга», на другом — «Дорогому другу. Альфред».