— Признаюсь вам, я боюсь людей, которые каждую минуту могут прийти сюда. Я сегодня не вынесу шумного общества.
— Не думайте об этом. Можно отключить ваш телефон?
— Да!
— Отключим его, — сказал он, встал и вытащил из розетки вилку аппарата. — А звонок?
— Это будет труднее, — рассмеялась она.
— Ну, тогда просто не отворяйте! Вас нет дома, и все.
— Узнают с улицы по освещенному окну. А потом так будет еще хуже, они еще бог весть что подумают.
Она имела в виду Людвика, была убеждена, что тот, если она не откроет ему, поднимет на ноги весь дом с перепугу.
— Так это очень просто! — сказал он. Вырвал из маленького блокнота листок и протянул его вместе с ручкой. — Пишите: «Должна была уйти». Вот и все. Приколем ее у звонка на двери, — рассмеялся он.
— Нет! Это было бы некрасиво, — сказала она, смеясь.
— Значит, вы хотите, чтобы сюда пришли? — улыбался он, глядя на нее.
Она подняла на него глаза. Взгляд ее задержался на нем на секунду дольше, чем она хотела. Потом наклонилась и написала на листе:
«Должна была уйти. Извините. О. П.»
Шмидтке взял у нее записку, вышел в прихожую и прикрепил листок снаружи на двери, возле почтового ящика. Вернувшись, он сказал:
— И еще вот что. Обещайте, что и мне вы скажете, когда я должен буду уйти…
— Хорошо, — кивнула она, встала, зажгла маленькую матовую лампу, стоящую возле радиоприемника, и выключила верхний свет. Опустила на окне шторы.
— Теперь, кажется, я наконец в безопасности, — сказала она, усаживаясь.
Ее вдруг охватило чувство необыкновенного облегчения, ничто ей уже не угрожает. И усталость словно исчезла, и тяжесть горя. Ощутила вдруг, что счастлива рядом с этим удивительно сильным человеком. И знала уже, что сделает все, что он захочет.
4
Сколько раз уже он начинал все сызнова. В последний раз это было несколько дней назад, когда он сблизился с Люцией; тогда он поверил наконец, что у него хватит сил «все бросить» — он называл это «старой жизнью», — и ему действительно казалось, что это так же просто, как сбросить с себя старый пиджак. Но, в сущности, речь шла только о том, как избавиться от тягостного, мучительного и унизительного влечения к Ольге, как освободиться от него, как превозмочь свою нерешительность и найти ответ на вечный вопрос: чего, собственно, я хочу? Ведь все, что происходило с ним, было связано с напрасным и бесплодным просиживанием у Ольги, с новыми и опять, в который раз, похороненными надеждами, с бесконечными мечтаниями. Он страстно желал упорядочить свое время, связать его, чтоб оно не дробилось, чтобы он жил не так, как пришлось, и не тем, что принес день, без умения сосредоточиться и систематически трудиться. Надо перестать дожидаться чего-то «великого» и начать наконец просто действовать.
Он чувствовал, что оно уже наступило, то мгновение, когда нельзя больше уклоняться и когда необходимо ответить определенно, и даже уже не ответить, а решить. Вот оно сейчас — перед ним, и достаточно сказать «да» или «нет». Его увлекло в середину потока, и не остаться ему в живых, если он не сумеет выплыть. Но к какому берегу? Казалось, он потеряется в этой затопившей всю Вацлавскую площадь массе, он не в состоянии был даже охватить взглядом сплошную толпу, чернеющую от музея до Мустка. Стечение случайностей — но были ли это случайности? — втолкнуло его сюда, на холодную площадь, где столпились тысячи и тысячи людей, у каждого из которых своя жизнь, своя судьба, но, собранные вместе, они добивались единой для всех, иной, большой жизни и единой большой судьбы. Они и ради Людвика вкладывали всю свою страсть и объединенную волю в предельно простые и предельно конкретные лозунги: «Долой изменников-министров!» и «Да здравствует правительство Клемента Готвальда!» Людвик хотел бы потребовать чего-то иного, чего-то, что непосредственно связано с его собственной жизнью, что выражает его желания. Необходимо, необходимо… он и в самом деле не знает, что должен требовать. Что-то очень для него важное, сокровенное.
— Чего молчишь? — ткнул Людвика локтем маленький человек в кепке и в коротком теплом пальто. — Если ты не с нами, тогда проваливай отсюда. Тут тебе нечего делать!
— А почему бы мне не идти с вами! — ответил растерянно Людвик и отвел глаза.