— Тогда разевай как следует рот и кричи, чтобы каждый знал, кто стоит рядом с ним.
— Долой изменников-министров! Да здравствует правительство Клемента Готвальда! — закричал Людвик и вдруг понял, что эти простые, практические лозунги вполне подходят для того, чтобы выразить его чувства. Означает это, скажем: долой Фишара, долой фальшивую жизнь Ольги, долой расхлябанность Людвика, долой цинизм Бездека и Краммера, долой теоретические построения, порожденные мечтательством у теплой печки, выходите сюда, на мороз, включайтесь в эту свободную от всякой фальши, настоящую жизнь. В эти минуты он вдруг почувствовал в себе уверенность, он стал частичкой этих бесчисленных, надвигающихся отовсюду негодующих масс — так с удвоенной силой воздействовало на него соприкосновение с бурлящей, реально ощутимой жизнью после многих дней и ночей, проведенных в нереальном, сумеречном, искусственно созданном мирке Ольги. Ему вдруг пришло в голову, что здесь он столкнулся с материализованной истиной. И эта истина, понятно, проста и сурова. Она способна и убивать. Возможно, это она убила Прухову, а может, и Оссендорфа. Она может убить или спасти Людвика и Ольгу. Спасти, если ее силе подчиниться, если ее осознать, и убить, если противопоставить ей себя. Но подчинится ли ей Ольга? Найдет ли она силы принять ее?
В последние дни он имел возможность исподволь наблюдать за ней и понял, как мучительно трудно будет ей встать на собственные ноги и перестать на кого-то опираться. Ольга даже представить не может себе, как это она будет жить одна, без крепкой опоры за спиной. До последнего времени этой опорой было богатство — золотой столб, от которого она могла отламывать по кусочку и покупать себе легкую и удобную жизнь.
Опираясь на него, она могла мечтать и рисовать, в воображении, какими должны были бы быть жизнь и мир. Только бы была опора! Знать, что это твоя опора. Часто достаточно только знать, что она есть, и можно даже на нее не опираться. Но она должна стоять, чтобы в любой момент к ней можно было бы вернуться, добежать на подгибающихся ногах и опереться.
Ее мать умерла, сейчас, в эти минуты ее хоронят, опора рухнула, и Ольга ухватится теперь за Людвика. Вернее, у нее остался теперь только Людвик, за которого можно ухватиться. Но это неустойчивая опора, она качается то туда, то сюда, едва только покрепче задует ветер…
Последние пять дней, которые прошли со дня смерти ее матери, он был почти все время с Ольгой. Его пьянила ее нежность, благодарность, покорность и страдание.
— Пожалуйста, не покидай меня! — просила она его.
Мир был далеко, бесконечно далеко, далеко был Ондржей, далеко вдруг оказалась Люция, рядом были только Ольгин страх и Ольгино горе и ее глаза, печальные, заплаканные. Эти пять дней он жил, словно отгородившись от окружающего мира. И всякий раз, когда Людвик выбирался из этого мучительно-сладкого плена, он чувствовал себя так, словно пробуждался от сна, и с изумлением обнаруживал, что жизнь продолжается и что центр мира находится где-то в другом месте, а вовсе не в Ольгиной комнате.
В такие минуты мир Ольги превращался в руины. Наступило неумолимое время, когда надо было принимать решение. Он чувствовал это совершенно определенно; ему казалось, будто все, что происходит в нем самом и вокруг него, все мелкие случайности, на которые он с той ночи под пятницу непрерывно наталкивается, отнюдь не случайны, что есть кто-то, кто все это подстраивает с целью поймать Людвика и заставить его дать ответ.
Да, обыкновенные, мелкие и простые случайности. Но случайности ли это? Разве случайность, что в то самое время, когда он решил оставить Ольгу, когда он наконец собрался духом, он не сумел сделать этого, потому что умерла ее мать и Ольга осталась совсем одна, покинутая, беззащитная, и она могла опереться только на него, Людвика, он был теперь ее единственной опорой?
Он стоял среди толпы, над ним чернело небо, над толпой, как маяк, поднималось знамя, ему было непостижимо хорошо среди этого гигантского скопища народа, где воля одного человека сливалась с волей второго, а воля второго — с волей третьего в единый поток.
Поток этот разливался и бурлил на огромном пространстве, затихал и вздымался новыми волнами, которые затем медленно спадали. Из невидимых громкоговорителей доносился низкий сильный голос:
«Только что я вернулся, из Града от господина президента. Сегодня утром я представил ему предложение о принятии отставки министров, подавших в отставку двадцатого февраля сего года. Одновременно я предложил господину президенту список лиц, которыми правительство должно быть пополнено и реорганизовано. Могу сообщить вам, что господин президент принял все мои предложения в таком виде, как они были мной представлены».