Тишину, воцарившуюся было на площади, при этих словах разорвала вспышка воодушевления, черное море заволновалось и, вздымаясь волной, увлекло за собой тех, кто выжидал, стоя на берегу. Воодушевление захватило и Людвика. Господи, только бы оно меня не оставило, только бы я мог всегда быть с людьми.
Голос продолжал звучать. Спокойный и глухой, он как будто сливался с сумраком, который опускался над толпой. Черная масса словно превратилась в единый огромный поток расплавленной стали. И когда голос умолк, сталь начала растекаться. Вверх и вниз, разливалась во все стороны. Людвика оттеснили, он потерял знакомых — Шебанека с трубкой, широкую улыбающуюся физиономию Янечека, словно окаменевшую физиономию Чермака — да, и Чермак здесь! Теперь он видел новые лица, между ними вдруг мелькнуло лицо Люции. Она стояла, подняв голову, смотрела куда-то перед собой и улыбалась. Он пробрался к ней, Это случайность или нет, что он встретил ее сейчас, впервые за пять дней? Но вот он возле нее. Прикоснулся к ее руке, она повернула к нему свое просветлевшее лицо.
Они пробирались теперь вместе, держась за руки, через людской поток, тянувшийся от Музея к Мустку, зашли в пассаж, где было посвободнее и они уже могли идти рядом. Люция взяла Людвика под руку. Люция уже частица его новой жизни. Он ясно чувствовал это. Все было бы так просто, если бы он остался с нею.
— Что за странная была ночь! Тогда… — сказала она, словно после той роковой пятницы прошли годы, а вовсе не каких-то пять дней.
Людвик молчал. Они добрались до маленького ресторанчика и вошли туда. Им обоим хотелось побыть хоть немного в покое, тишине и одиночестве. Они прошли через бар мимо стойки, у которой стояли несколько мужчин и пили ром; за баром была небольшая комната с четырьмя столиками, покрытыми полосатыми скатертями, у самой двери сидела старая женщина, она нарезала ножом кусочки хлеба и, разжевав их, запивала пивом.
Людвик почувствовал благодарность к Люции и сжал ее руку, лежащую на столе.
— У меня не хватило смелости… — прошептал он.
— На что?
— Прийти к тебе и оставить ее, — признался он смиренно.
— Почему же у тебя не хватило смелости прийти ко мне?
— Не знаю. Вероятно, просто не мог. Был все это время с нею. Не мог ее покинуть. Ведь сегодня, вот теперь, в четыре часа, должны хоронить ее мать.
Она печально улыбнулась.
— Пожалуй, все это как-то связано.
— Что? — спросил он.
— Ее смерть и это… — она замолчала, словно подыскивая слова. — И это бурное извержение жизни, — добавила она.
— Ольга! — горячо воскликнул он и, тотчас же поняв свою обмолвку, сжал руками виски.
Она покачала головой, словно в эту минуту ей стало все ясно.
— Я — Люция, — сказала она сухо.
— Я был все это время с нею и думал о ней постоянно, — оправдывался он. У него был такой несчастный вид. — Прости меня. Не могу ее покинуть, не могу ее бросить на произвол…
— Чего? — спросила она осторожно.
Да, да, чего? Окружающей ее пустоты, той растерянности, которая ее охватила, того одиночества, которое для нее должно быть вдвойне мучительным. Он должен попытаться вывести ее к людям, — он ясно понял это там, среди бурлящей и ликующей толпы, — должен помочь ей разбить стеклянный колпак, под которым она находится, уничтожить центр мирка, которым она живет и который умещается в ее комнате, в ней самой.
— А ты разве не живешь в пустоте, ты не живешь сам в себе, ты не живешь в растерянности, разве ты настолько силен, что можешь спасать других?
— Я сильнее, чем она. Понимаю многие вещи, которые она просто не в состоянии постичь и поэтому пасует перед ними. Уже поэтому я сильнее.
— Возможно, — кивнув, согласилась Люция. — А возможно, что ты погибнешь. Не знаю, как бы тебе объяснить, — вдруг заговорила она оживленно. — Но ощущаю: это подобно гладкой наклонной плоскости. Катишься по ней сначала медленно, потом все быстрее и быстрее… — вот то, что меня ждало с Фишаром. Теперь я уже на твердой и ровной почве и поэтому могу так разговаривать с тобой. Я не отвергнутая любовница и ни о чем не жалею. Я понимаю, что происходит с Ольгой, но я не верю, что ее можно спасти, Людвик. Уйди от нее.
Он опустил голову и молчал. Знал, что она права. Да, он может с Ольгой когда угодно скатиться вниз. Вернее, мог бы с нею когда угодно скатиться, если бы Ольга продолжала жить по-прежнему. Но с этого времени она принадлежит только ему, будет зависеть только от него одного, он поведет ее за собой и выведет из растерянности — душевной и той, которую породило время.