Люция, словно угадав его мысли, сказала:
— Ты же не спаситель. Только играешь в него. Пытаешься оправдать свою слабость, свою непоследовательность.
— Слабостью было бы покинуть ее сейчас, — сказал он твердо.
Она допила чай и достала кошелек. Нет, невозможно, чтобы она вот так ушла! Он положил ладонь на ее руку.
— Люция! Боюсь потерять тебя, — сказал он. Он действительно чувствовал страх. А не останется ли он вдруг только с одной Ольгой, без Люции, без уверенности, что к ней он может когда угодно вернуться, что она существует на свете, что живет где-то и что у него есть где укрыться и спастись. Не останется ли он без пристанища, потерянный и одинокий?
— Потеряешь все. Ольгу, себя… — и немного погодя добавила: — и меня. Возможно, потом я уже не в силах буду помочь тебе. Принимай решение. Все мы принимаем сейчас решения. На кого угодно погляди. Некоторые сознательно, некоторые бессознательно — но все. Решай же хорошенько и быстро, Людвик.
Она положила деньги на стол и встала. Он хотел пойти за нею.
— Нет, не надо, — сказала она. — Я иду в театр.
Он посидел еще немного, потом встал и направился домой. Улицы были по-прежнему полны людей, но на них уже царила другая, более спокойная жизнь, откуда-то доносился смех, энергично промаршировал мимо него посередине мостовой отряд рабочей милиции, и публика на тротуарах приветствовала его.
Он ощущал необыкновенно отчетливо, что на этих улицах вот сейчас родилось нечто новое, он еще не распознал, что именно, но понимал: то, что происходило вокруг него с утра понедельника и до нынешнего вечера и в чем он был скорее сторонним наблюдателем, чем участником, очень тесно связано с его собственной жизнью. А в понятие «собственная жизнь» он включал и Ольгу. Он решил, и решил в пользу Ольги. Но теперь, когда он потерял Люцию, жизнь стала вдруг пугать его. Вероятно, сейчас они обе были нужны ему. Он знал, что с Люцией все было бы просто. Они вошли бы в жизнь через широко открытые ворота. С Ольгой его ждала борьба, и он хотел вступить в нее, хотя и не был уверен в победе. Но Ольга слишком долго жила в нем, и это было упоительно — добиться того, от чего уже в отчаянье отказался; в нем поселилась заманчивая, дразнящая надежда, что он победит в этой борьбе, завладеет Ольгой и она будет принадлежать только ему.
Он не отваживался говорить с Ольгой о будущем. Когда же он думал о нем сам, оно представлялось полным совершенно будничных, скучных забот, и эти заботы имели к тому же такие совершенно будничные названия, как свадьба, квартира, средства существования. Но все это так или иначе встанет и перед самой Ольгой, и с еще большей настоятельностью. Особенно вопрос с квартирой.
То, что она не сохранит материнскую квартиру, это само собой разумеется. Но так же маловероятно, что она сохранит свою квартиру. Ольга, видимо, еще не осознает этого, даже не допускает мысли о подобных затруднениях. Когда-то она думала, что переедет к Людвику. Так она рассчитывала избавиться от материнской опеки. Говорила об этом еще в пятницу. Но теперь разумнее ему самому переехать к Ольге. Его квартира слишком мала для совместной жизни двух людей и особенно мала для Ольги, которая так требовательна, которая с детства привыкла к максимальным удобствам. Он женится на Ольге! Это невообразимо, чудесно, это даже немного страшит его, но это так…
Когда Людвик вышел на набережную, он подумал, не зайти ли к ней. Но, полагая, что у нее в это время будет и без того достаточно людей — знакомых и друзей ее матери, — отказался от этой мысли. Сам он на похороны не попал, просто это не удалось, поскольку вся редакция участвовала в демонстрации. Он, пожалуй, даже не скажет Ольге, что не попал на кладбище. Будет делать вид, что был там, затерялся в толпе. Заранее было условлено, что Ольгу проводит домой Фишар и что Людвик к ней придет попозже вечером, когда уйдут гости.
Дома его встретили тепло и тишина; боже, какое это целебное средство — тишина. Теперь у него были все условия для того, чтобы сесть и все взвесить, все решить. На столе опять лежит бланк заявления о вступлении в коммунистическую партию.
В понедельник утром, когда Ольга отправилась к портнихе, а затем к Фишару, чтобы с ним обсудить детали похорон матери, он воспользовался этим и поспешил домой в надежде, что еще застанет Ондржея. Но тот уже ушел. Через четверть часа позвонила секретарша из редакции. Его, мол, здесь ждут. От ответил ей, что получил распоряжение Геврле не являться сегодня в редакцию. «Оно отменено», — заявила секретарша. «Кто его отменил?» — «Не знаю, но получила приказ вас об этом известить». — «От кого получили приказ?» — «От редактора Шебанека».