Больше, чем содержание разговора, его удивило уже тогда то, что его застали дома именно в эту четверть часа. Он понял вдруг, что все должно идти так, как идет, что в этом есть неизбежная закономерность. «Катишься сначала медленно, потом все быстрее и быстрее…»
Редакция в понедельник утром выглядела как всегда. Едва успел Людвик расположиться в своей комнате, к нему зашел Янечек. Был он робкий, смущенный, его крестьянское лицо то и дело заливалось краской; он застенчиво улыбался.
— Могут подумать, — сказал он, — что я собираюсь сделать карьеру. Потому что я коммунист. Но ты не думай так. Вот доучусь и уйду отсюда. Я здесь только временно, потому что я сейчас нужен.
— Ничего такого я и не думаю, — вполне искренне ответил Людвик и подумал, что, вероятно, Янечек чего-то от него хочет.
— Я хотел спросить тебя, — начал было Янечек и смутился еще больше, если это вообще было возможно; он заметно нервничал и в конце концов замолк.
— О чем же?
— То есть я думаю, что это моя обязанность спросить тебя об этом. Почему ты не вступил в партию? — произнес он торопливо.
— Я не вступал ни в какую партию, — ответил уклончиво Людвик.
— Знаю, — кивнул Янечек. — Но почему же ты не вступаешь в коммунистическую партию?
— Откровенно говоря, сам не знаю, — признался Людвик. — Если бы я вообще решил вступить в какую-то партию, то это была бы коммунистическая партия. О других я никогда и не помышлял.
— Я понимаю тебя, — оживился вдруг Янечек, и его лицо озарилось улыбкой. — Со мной тоже так было.
— А почему ты вступил?
— Потому что я убедился, что на ее стороне правда. Иначе говоря, дело ведь не в том, чтобы просто вступить в партию, а в том, чтоб вступить на путь правды…
Тут он, вероятно, спохватился и уставился на Людвика своими добрыми глазами. Он словно просил его извинить за то, что позволил себе увлечься.
— Да, — согласился Людвик. — Дело ведь не в том, чтоб вступить в партию, дело в том, что надо стать коммунистом. Не знаю… — потом поправился: — вернее, не знал, сумею ли стать им. Ну, а ты можешь им быть?
— Тоже не знаю, — сказал Янечек. — Но хочу им быть. Знаю, что хочу.
Людвик поглядел на него растерянно. Казалось, будто Янечек догадался, что Людвик слишком часто ставит перед собой один и тот же вопрос: «Чего, собственно, я хочу?»
— Боюсь, что останусь совсем один. Если же вступлю в партию, то не будет ли это казаться как бы… — Людвик запнулся и смущенно уставился куда-то под стол.
Янечек засунул руку в карман и так же торжественно, как когда-то Ванек, положил перед Людвиком бланк заявления.
Людвик сидел теперь в своей комнате и заполнял бланк — рубрику за рубрикой, писал «да» и «нет», писал биографию: родился, происхожу из такой-то семьи, отец погиб, мать живет на маленькую пенсию, был арестован тогда-то и тогда-то по подозрению в связи с нелегальной группой Йосефова, делал то-то и то-то. Старался быть как можно более правдивым. Когда кончил писать, почувствовал вдруг, что завершилась какая-то часть его жизни. И теперь начинается другая. Он будет твердым, сильным, спасет себя, спасет Ольгу.
Он оделся и отправился к ней. Было около девяти. На двери ее квартиры был прикреплен листок:
«Должна была уйти. Извините. О. П.»
Задумавшись, он вышел на улицу и поглядел на ее окна. Все они были темными. Только в одном из них, в в окне комнаты с бежевым ковром, пробивалась узкая полоска света.
5
Ондржей понял, что Мария потеряна для него. Свойственная ей живость словно улетучилась, Мария стала каменной, даже взглядом не коснулась его, для нее он просто не существовал. Когда она стояла возле него и читала резолюцию, он видел, как у нее дрожали руки. Что он натворил! Но он-то ведь не хотел ничего плохого… все, что произошло, произошло не по его воле. А что бы он сделал, если бы Мария не пришла к нему за неделю до этого? Женился бы на Тонке Чигаковой? Или так же сказал бы ей, что не может с нею жить, что даже не представляет себе жизнь с нею, что он либо сойдет с ума, либо убьет ее? Либо убьет себя! И как должен был он тогда поступить? Должен был сказать Марии, когда она пришла к нему: послушай, это невозможно, у меня есть другая, она ждет ребенка, должен был скрыть свою любовь к ней, должен был от нее отречься. Возможно, это малодушие, но он ничего этого не сделал. Он не сумел бы сделать этого и теперь. Жалость сжимала ему сердце, когда он глядел на Марию. Так хотелось сказать ей все, как есть: смотри, вот я какой — сошелся с другой, когда ты меня оттолкнула, тогда-то я все и натворил: ребенка, да, ребенка ей сделал, но все это произошло потому, что я не верил, потому что мне казалось невозможным, чтобы ты меня полюбила, я не отваживался даже думать о чем-то таком, мог только об этом мечтать без всякой надежды.