Его слова никто не принял всерьез, все остались к ним совершенно безучастными.
— Он собирается жениться, — засмеялся Паздера. — И угадайте, на ком!
— Оставь! — сказал ему с досадой Ондржей. Около шести часов он поднялся и ушел.
Он пошел к Тонке, заставил себя пойти. Шел, ни о чем не думая, — вероятно, так идет на убой скот. Нажал ручку широкой двери, но дверь оказалась запертой. Окошко было освещено. Теперь уже нет необходимости таиться. Он постучал в окошко. Занавеска приподнялась, и он увидел лицо старухи Шимоновой. Она прищурилась, подняла к глазам руку и бестолково замахала ею.
Он не понял ее знака и постучал снова. Старуха отошла от окна, и прошло немало времени, пока он услышал, что она отпирает дверь. Она загородила вход своим телом.
— Это вы? — нараспев произнесла она с неискренней слащавостью. — Тоничка лежит. У нее анхина.
— Я должен с ней поговорить, это необходимо, — пробормотал он и, когда старуха немного отодвинулась, прошмыгнул в коридор.
Он не верил ей. Как только увидел в окне ее лицо, одутловатое и невыразительное, он уже знал: что-то произошло. Страх, страх больше за себя самого, чем за Тонку, сжал ему сердце. Ведь ничего, господи боже, совершенно ничего он к ней не чувствовал. Что ж, разве он раньше об этом не знал? В пальто, только шапку снял и повесил в коридоре, вбежал он в кухню. Тонка лежала на кушетке, где всегда лежал он, закинув за голову руки и позволяя за собой ухаживать. Ее лицо пылало, она с трудом подняла на него глаза.
— Тонка, что с тобой? — спросил он.
В кухне было жарко. У кушетки стоял стул, а на стуле он увидел термометр, чашку с чаем и таблетки аспирина. Его сразу прошиб пот, он снял пальто и положил его на стул.
Старуха Шимонова проковыляла по кухне, тяжело выбрасывая вперед толстые, отекшие ноги. Упала, задыхаясь, на стул.
— Вот видите, — сказала она с необыкновенным спокойствием. — Все было хорошо, и вдруг после обеда она начала бредить. Я уже говорила вам — анхина.
Ондржей стоял возле кушетки и глядел на Тонку. Она медленно перевела взгляд на мать.
— Замолчи уж. Я избавилась от него, — сказала она с усилием и отвернулась к стене.
Воцарилась тишина. Ондржей не сразу понял. Было слышно только тяжелое дыхание старухи, да на буфете тикал большой металлический будильник. Ондржею показалось, что часы тикают громче и быстрее, чем обычно. Словно они сошли с ума, одурели, все спутали.
— Бедняжка, — сказала Шимонова и расплакалась.
— Господи, Тонка, ты не должна была!.. — воскликнул пораженный Ондржей.
Он никогда с такими вещами не сталкивался. Знал только то, что слыхал от мужчин. Делала это обычно повивальная бабка Секалова, что живет в нижнем квартале. Он смотрел на Тонку. Ей было плохо. Веки ее тяжело опустились, она спала или была в забытьи.
— Пять тысяч стоило. Ровно пять! Такие деньги! — слышал он голос Шимоновой.
— Но после этого, вероятно, не должно так быть, — сказал он, обращаясь к старухе. — Такой высокой температуры… Ведь ей очень плохо. Вы приглашали врача?
— Нельзя… — испуганно просипела Шимонова и закашлялась.
— Что нельзя! — вспыхнул Ондржей, но тотчас же взял себя в руки и испуганно взглянул на Тонку. Но она не шелохнулась, голова ее по-прежнему была повернута к стене, она тяжело дышала.
— Нас бы посадили в тюрьму. И Тоничку и Секалову. А отец бы ее просто убил, если б дознался…
— Но разве вы не видите, как ей плохо?
Он подошел к Тонке и прикоснулся к ее лбу. Лоб был влажный и горячий. Тонка никак не реагировала на его прикосновение. Он поспешно натянул пальто.
— Тогда подождите! — сказал он Шимоновой.
Она кивнула головой. Была невероятно спокойной. Возможно, потому что разбиралась в этом лучше, чем Ондржей. Наверное, он зря поднимает панику. Но когда он снова взглянул на безучастную ко всему Тонку, его охватил страх. Не знал, что именно надо ему делать, но что-то делать он должен.
— Как давно это произошло? — спросил он старуху.
Почему он об этом спросил? Вероятно, только потому, что хотел вывести из оцепенения Шимонову.
— Она была там сегодня утром. Секалова сказала, что она дня три должна полежать в постели и все будет хорошо.