— Очень хорошо! Разве вы не видите?..
Старуха расплакалась.
— Вижу, как мне не видеть, — бормотала она, всхлипывая. — Но что я, несчастная, могу сделать! Сама едва передвигаю ноги.
Ондржей выбежал на улицу. Надо в больницу. Кого-нибудь там спросить. Он знает одного лишь доктора Бартака. Ему можно рассказать всю правду. Посмотрел на часы. Половина седьмого. Он заторопился. Ноги скользили на подмерзшем снегу, он дробил снег каблуками, не видел, не слышал ничего, голова его пылала. В коридорах больницы была тишина, пахло карболкой, горели матовые голубоватые лампы.
Нигде ни души. Трижды прошел он по длинному коридору туда и обратно, беспомощный и нетерпеливый. Ему казалось, что он спасает не Тонку, а себя. По лестнице медленно и неслышно спустилась сестра.
— Пожалуйста, доктора Бартака…
— Доктора Бартака? — переспросила она равнодушно и посмотрела на большие часы, висящие над входной дверью. — Что вы. Он уже ушел!
— Тогда другого врача.
— Дежурит доктор Пех.
— Где его найти? Будьте так любезны.
— Там, вон за той дверью. На ней стоит цифра три, — сказала она и ушла.
Постучав, он приоткрыл дверь. Человек в очках повернул к нему мрачное лицо. Без всякого интереса, совершенно равнодушно.
— Здравствуйте, — сказал несмело Ондржей.
— Что вам угодно? — строго спросил доктор Пех.
— Меня зовут Махарт, — сказал Ондржей. — Я хочу вас кой о чем попросить…
— Ну-у, — протянул неохотно доктор Пех и понес к столу чашку чая, которую он как раз налил. На Ондржея он даже не взглянул, сел и принялся задумчиво помешивать ложечкой чай. — Так в чем дело?
Это была маленькая комната с низкой белой койкой, письменным столом, умывальником и белым стенным шкафчиком. Больше ничего здесь не было. Врач сидел, повернувшись боком к Ондржею. Он был всецело поглощен своим чаем, все помешивал и помешивал его.
— Вы сегодня дежурите, господин доктор? — спросил Ондржей, которого вдруг начало раздражать откровенное безразличие врача.
— Пожалуйста, слушаю вас, — сказал тот нетерпеливо.
Но в этот момент на столе зазвонил телефон. Врач поднял трубку, его лицо просияло, он повернулся к Ондржею спиной, оперся локтями о стол. Говорил в трубку совсем тихо, скорее шептал и произносил большей частью «да» и «нет» и улыбался. Время, прошедшее до той поры, пока он положил трубку, казалось Ондржею бесконечным. Но оно дало ему возможность успокоиться. Врач был ему неприятен, раздражал его чем-то, унижал его своим равнодушием.
— Так живее, в чем дело! — сказал, доктор Пех, положив трубку. Отпил чаю.
— Одна женщина — утром ей сделали аборт, вероятно, неумело — лежит в жару. У нее очень высокая температура, она без сознания…
— Секалова, конечно! — сказал строго и деловито доктор Пех. — Она здесь? Я имею в виду эту женщину…
— Нет! — сказал Ондржей растерянно.
— Вы ей кто?
— Этот ребенок был от меня, — сказал Ондржей с волнением. — Я не знал, разумеется, что она сделала…
— Ну ладно. Об этом никто никогда не знает. И вы еще дали ей за это пять тысяч, а мы тут должны эту мерзость покрывать, спасать жизнь, и притом делать это даром, да?
— Разумеется, никто не хочет, чтобы вы это делали даром… — ответил Ондржей, и ему стало стыдно. Вспомнил, что у него нет с собой денег. — Сочтемся…
— Тогда привезите ее, — сказал врач. — Погодите! — Он что-то написал на листке бумаги. — Дайте это привратнику, он пошлет с вами санитарную машину.
Привратник знал Махарта. Вернее, его отца.
— Что такое! У вас дома что-то случилось?
— Нет. Одна женщина… ей очень плохо!
— Куда мне послать карету?
— К Чигаковой. Антонии…
— А-а, старика Шимона… Что ж такое?
— Не знаю! Попросили меня…
— Ну да…
Привратник позвонил по телефону. Ондржей шагал взад и вперед по холодному коридору и курил. Привратник высунулся в окошко и кивнул ему.
— Сейчас будет. Опять, видно, что-то натворила эта Секалова, да?
— Не знаю, — ответил нехотя Ондржей.
— Ну да! Приходи ровно в семь. Пех все сделает без особого труда, и притом как следует. Он, доктор Пех, просто бесится из-за этой Секаловой. Она отбирает у него заработок и прибавляет работы… А тебе каждый рад будет помочь. Люди в тебе нуждаются.
Объясняться с ним не хотелось. Ондржей что-то буркнул и подошел к оконцу. Смотрел на заснеженный больничный двор. Стыдился самого себя, вероятно, из-за того, что соврал, оказалось, врать так легко, человек этому научается, привыкает, и его уж потом даже совесть не мучит. Но та естественность, с какой все относились к случившемуся с Тонкой, его успокаивала. Никто не торопится, это, вероятно, в порядке вещей, короче говоря, «все это обычно и по-человечески понятно».