«Я считаю, что эмиграция продлится лет пять. Конечно, исходя из предположения, что Соединенные Штаты сохранят превосходство в военной мощи. Тогда бы все могло закончиться и без войны. А если война будет, то все равно, где сложить свои кости». Он процитировал ему чью-то сентенцию, приписываемую Эйнштейну: «Если дело дойдет до третьей мировой войны, то в четвертой будут сражаться дубинками».
Не думать, не рассуждать. Сохранять хладнокровие. Сделать все, чтобы как можно скорее выбраться отсюда. У него осталось слишком мало времени, если он хочет собрать все свои деньги. Они у него в разных сберегательных кассах. Эта операция займет у него не менее двух часов.
К одиннадцати он кое-как управился. Хотя знал, что многого не сделал, он смирился с этим и самоотверженно потащился с тяжелым чемоданом во двор к гаражу. Окно у Гораковой было закрыто и затянуто белой занавеской. Это значило, что ее нет дома. Он хотел с нею поговорить, но не вышло. О чем, собственно, он хотел с ней говорить? Ага, о водосточных трубах. Черт побери эти трубы.
У Ольги он застал страшный беспорядок. Передал ей ключи и документы на автомашину.
— Будь счастлива, Ольга, если мы не увидимся, — попрощался он с нею.
— Увидимся, — сказала она уверенно и рассмеялась.
Ее смех открыл ему глаза, он значил, что она знает о планах Шмидтке гораздо больше, нежели он.
— Ты так думаешь? — спросил он.
— Не сомневайся и доверься Голубку, — сказала она, кладя ему на плечо руку.
— Кому? — воскликнул он удивленно.
— Смиту.
Ему стало смешно. Не сдержался и заметил:
— Хорош голубок!
В гостиной у окна стоял на полу большой, но пока еще пустой чемодан. Он испугался. Господи, уж не собирается ли она ехать с ним! Это немыслимо. Шмидтке ведь не может требовать от него, чтобы он там заботился еще и об Ольге. У него своих забот хватит. И вместе с тем Ольгино спокойствие и ее безграничное доверие к Шмидтке его успокаивали.
Он попрощался с нею еще раз. В неожиданном порыве сентиментальности он ее даже поцеловал в лоб. Она засмеялась и сказала:
— Не будь чересчур трагичным.
Затем он совершил обход сберегательных касс, в общем набрал триста двадцать тысяч, карманы у него были туго набиты банкнотами. В час дня он отправился обедать. Потом потекли праздные, мучительные послеобеденные часы. Им овладела неимоверная усталость. В последнее время у него вошло в привычку отдыхать после обеда. Он спускался к себе в контору только в два часа, а до этого лежал на софе, просматривая газеты, и обычно его одолевал сон. В ресторане было неуютно и к тому же невыносимо жарко. Ему хотелось домой. Страшно хотелось домой. Вдруг ему пришло в голову, что он даже не сумел попрощаться с вещами, которые окружали его всю жизнь. В ящиках его письменного стола остались фотографии, письма матери, отца, Марты, даже Люции. Он забыл о них. Во всем этом, вероятно, будут рыться.
Люция! Острая физическая боль сжала ему сердце. Как хочется еще хоть раз увидеть ее.
«Мне кажется непостижимым, что я могла быть с вами близка. И я сжигаю мосты, все мосты, соединяющие с прошлым», — сказала она ему.
Он перелистал газеты, хотел узнать, идет ли сегодня «Васса Железнова». Чтобы убить время, он решил пойти на трехчасовой сеанс в кино, как ему посоветовал Шмидтке. После долгого выбора он остановился на советском документальном фильме о китобойном промысле в Антарктике. Он не хотел ничего возбуждающего. Он сидел в ложе один, устроился поудобнее, ноги вытянул и положил на свободный стул и даже вздремнул. А потом не столько смотрел на экран, сколько разглядывал в партере публику. Зрители спокойно похрустывали леденцами либо лизали эскимо. Он завидовал беззаботности этих людей, они были ему неприятны. В половине шестого он потолкался возле театра. Увидел ее. Она шла, повиснув на руке молодого человека с пышной светлой шевелюрой. Он что-то рассказывал ей, и Люция смеялась. Фишар услышал ее смех, когда она еще была на противоположном тротуаре. Они остановились перед входом в театр и прощаясь долго держались за руки. А когда расстались, еще раз обернулись друг к другу.
Фишар вдруг показался себе нищим. У него ничего уже не осталось — только тоска и боль. Это ощущение не оставляло его и тогда, когда он позже расположился в просторной квартире Шмидтке.
Он принял ванну, надел домашние туфли, которые ему приготовил Шмидтке, и ждал, сидя у низкого столика, на котором стояла неизбежная бутылка коньяку, пока Шмидтке закончит телефонный разговор. Вслушивался в его английское произношение.
Потом Шмидтке сел напротив него, посмотрел на часы и сказал: