Это Ольгина весна. Весна Голубка́. Их весна.
Над нею высится небосвод, бездонное ясное небо, и под ним вдруг оказывается столько места для желаний, мечтаний, которые он исполняет. Он может все. Он смелый, ничего не страшится, крепкий, как скала.
Это так просто, естественно и все же удивительно: временами, когда она лежит рядом с ним и смотрит на его лицо, на седеющие пряди волос на его висках — из-за них она и стала называть его Голубком, — ей казалось непостижимым, как этот человек, вчера еще чужой, стал вдруг ей таким близким, словно он всегда, с незапамятных времен существовал в ее жизни, словно это был тот, кого она ждала и не могла дождаться. Он пришел, взял ее за руку и сказал: «Пойдем, я поведу тебя». Вывел ее из мрачного лабиринта на солнце, и вдруг она увидела, что жизнь не враг, с которым нужно бороться и сражаться, а наслаждение, бесконечное наслаждение; она широкая, как река, которая течет у нее под окнами, и светлая, как это ясное и трепетное утро.
Вдруг дни стали иметь завтра, которое может принести сумасшедшую радость. Вот так и нынешний день имеет свое завтра. Завтра он приедет к ней. Вечером они будут совершенно одни, она возьмет его за руку и поведет его по местам, которые так тесно связаны с ее жизнью, с ее юностью и детством. Ей казалось, что она обязательно должна так сделать. Что только после этого она будет принадлежать ему целиком. Что этим она дарит ему не только свое настоящее, что она вверяет ему не только свое будущее, но что она ему отдает и свое прошлое. Вот я какая, теперь ты знаешь меня, я твоя. И после будет уже только будущее. Его и ее. Бежать из этого мира, в котором все холодно, сурово и чуждо, из этого мира, который ее душит, не дает ей свободно вздохнуть.
«В мае мы поженимся, — сказал он ей недавно. — Получу, вероятно, отпуск, поедем в Париж, а потом за океан. Когда же вернешься со мной обратно сюда, будешь совсем другим человеком…»
«Я уже сейчас совсем другой человек», — сказала она ему.
«Станешь американкой».
Он пришел к ней вовремя. Что называется, в самую последнюю минуту. Вероятно, она бы совершила какую-нибудь глупость: ей были уже невмоготу все эти мелочные заботы и повседневные неприятности, эти люди, которые ее утомляли, надоедали ей, наводили на нее скуку и которых она знала как свои пять пальцев. Она уже была готова на все. Возможно, что она вышла бы замуж за Людвика, возможно, поступила бы с собой, как мать. Теперь ей это не грозит…
К полудню она добралась до Пльзени. Пришлось расстаться со своими согревающими душу мыслями. Это было так же неприятно, как выбираться из теплой постели в холодной комнате.
Она снова должна думать о будничных делах. Прежде всего надо сделать покупки. Сколько их завтра приедет? Краммер, Фишар, Геврле, Годура. И, понятно, Голубок. Надо бы купить ветчины — но достанет ли она ее здесь? — яйца, хлеб, печенье, сыр — самые простые вещи, чтобы ей не пришлось торчать на кухне. Вино и коньяк. И хорошо бы тут пообедать. Из широкого окна ресторана, который она выбрала, открывался вид на разрушенный бомбой и пока не восстановленный дом. Нет, Ольга не хочет войны.
«Если будет война, — сказал Голубок, — уедем за океан, там о ней ничего не будешь знать».
В половине первого она выехала из Пльзени и около двух часов дня уже была в Швигове. Сад и дом из красного кирпича сияли на солнце. А вот и белые кроны цветущих черешен вдоль дороги, пестрые клумбы, сверкающий пронзительной зеленью газон и светлые стволы берез, смотрящихся в гладь пруда.
Еще прежде, чем она въехала через распахнутые ворота в сад; еще до того, как она вышла из машины, она почувствовала, что ее охватывает невыразимое блаженство.
«Если я и была когда-либо по-настоящему счастлива, то только здесь, — думала она, глядя на этот цветущий уголок. С каким удовольствием пробежалась бы она по лужайке, ведущей к пруду, ей хотелось кричать, петь. Скрипнула калитка, и из-за заборчика, отделяющего огород, показалась сгорбленная, жилистая фигура Рознера; он торжественно снял шляпу и сказал:
— Сердечно приветствую вас, барышня!
Все ее в эту минуту умиляло. И Рознер тоже. Боже, как он постарел!
— Благодарю вас, как поживаете?
— Да вот, пока ноги носят, — сказал он почти без улыбки. — А почему же вы одни? Я думал, что приедут гости.