На столе засыхали на блюде бутерброды с маслом и паштетом, ветчина и колбаса с огурцами.
— Сейчас три, — сказал Фишар, глядя на часы. — До приезда Гуммеля остается шесть часов. Еще всякое может случиться.
— Ничего не случится, — сухо ответил Шмидтке.
— Либо все, — констатировал Краммер. Он налил себе коньяку и продолжал: — Послушайте, доктор, этот ваш Швигов как будто специально создан для представлений на лоне природы. Хорошо было бы поставить здесь идиллическую оперетту «У белого конька». Смотрел я ее однажды еще мальчишкой. Но, может быть, вы правы. Сегодня все это скорей похоже на трагедию.
Геврле при этих словах вскочил и, заложив руки за спину, забегал по комнате.
— Сядьте, черт вас дери, — прикрикнул на него Шмидтке.
— Беготня не входит в вашу роль, — сказал Краммер. — Сейчас мне пришла в голову одна мысль… Это была бы очаровательная оперетта. Представьте себе нашего Томаша Геврле в образе Коменского, прощающегося с родиной и поющего при этом… Как вы думаете, что бы он мог петь?
— Краммер, — простонал Фишар, — ваши остроты причиняют мне страдания в полном смысле этого слова.
— Ага, вот что! «Никогда не вернется мечта юных лет». На небе загорается утренняя заря, наш шеф-редактор поднимает чашу и принимает гуситское причастие.
Никто его не слушал, он выпил коньяк и умолк. Через минуту Геврле нарушил тишину, воскликнув:
— Я готов на все! Поборол в себе страх. Надо будет — погибну.
— Да замолчите вы! — оборвал его Краммер и, обращаясь к Фишару, сказал: — Говорите, шесть часов? Хорошая трагедия не должна длиться более полутора часов. Иначе из нее может получиться фарс или начнется смертная скука.
Фишар не отвечал. Краммер утомлял его. Все его утомляло. Последние два дня он жил как в дурмане. Выбрался из него только сегодня, когда они выехали. Утром у него было даже хорошее настроение. Наконец он что-то предпринимает, наконец он бежит от своего страха, от самого себя, от всего бежит. Казалось, что все пройдет гладко, без особого риска. Смирился с тем, что с ними едет этот взбалмошный Геврле, фанфарон, лишенный способности реально мыслить. Он начал было издавать какой-то нелегальный журнальчик, выманил у Фишара даже деньги. Хорош! Но не успел он этот журнальчик отпечатать, как его конфисковали.
Теперь Фишар снова впадал в то состояние полной потери контроля над собой, в котором он находился последние два дня в Праге. Опять ему казалось, что положение его безвыходно. Он заточен в бетонную камеру. Вырваться невозможно. А железный потолок медленно и неотвратимо опускается все ниже и ниже…
Последние часы, проведенные в квартире Шмидтке, похожи были на лихорадочный бред. Фишар что-то делал, готовился к отъезду, притворялся спокойным, будто все в полном порядке, в действительности же те две ночи он не сомкнул глаз: все думал, ходил по комнате. Механически выполнял распоряжения Шмидтке. В пятницу после обеда — просто невероятно, что это было только вчера! — Шмидтке сказал ему:
«О чем, дорогой, вы все размышляете? Для выбора у вас есть только две возможности: негостеприимная чужбина либо еще более негостеприимная тюрьма».
«Нет, есть еще третья возможность. Та, которую избрала Марта», — сказал себе Фишар.
Шмидтке, словно зная, о чем он подумал, заметил:
«В определенных ситуациях и это тоже, конечно, выход. Я полагаю, вы будете столь деликатны, что подыщете более подходящее на этот случай место, чем моя квартира».
Потолок опускался медленно и неотвратимо…
Когда Фишар вышел из машины и огляделся в швиговском саду, его охватило радостное чувство, оно длилось какое-то мгновение. Его страх и неуверенность вдруг исчезли в этом уединенном уголке, где он знал каждый куст, каждое дерево, каждую тропинку. Кажется, еще и теперь, закрой он глаза, он мог бы хоть на минуту воскресить свою молодость. Ах, все это сплошное заблуждение! Перед домом сидят Янеба, Махарт, старик Рознер и эта, как ее… его девчонка и злорадствуют, видя их испуг. Неприятно иметь их у себя за спиной. Телеграмму, которую послала Ольга, он не получил. Да так или иначе они должны были выехать из Праги. Не могло быть и речи о том, чтобы отложить отъезд. Шмидтке уже начал опасаться. «Черт возьми, это тянется слишком долго, — говорил он, — голову даю на отсечение, что они уже отправились за вами». Хоть несколько мгновений побыть бы наедине с собой! Ему так необходимо со всем здесь попрощаться. Хоть короткие минуты, с ним еще может быть Марта, молодая и красивая. Потом все это окончательно умрет. И он сам умрет.