— Герой дня! — завопил Чермак, завидев вошедшего в зал Янечека.
Янечек молча, кивком поздоровался и сел на стол рядом с Людвиком, застенчивый и рассеянный.
Он производил впечатление робкого, неотесанного деревенского парня. У него было круглое, краснощекое лицо здоровяка, он всегда улыбался, даже когда для этого не было повода. Возможно, что он даже не улыбался, просто у него было такое вот улыбчивое лицо.
«Медлительный, безынициативный», — говорил о нем Геврле. И был, очевидно, прав. Накануне своего отъезда в Париж Геврле, по его выражению, перевел Янечека на другие рельсы и сделал его ночным редактором. Потому, мол, что он вступил в коммунистическую партию. С того времени Людвик виделся с Янечеком только на общих собраниях, иногда они встречались вечером на лестнице, когда Людвик уходил из редакции, а Янечек заступал на свое ночное дежурство. Янечек никогда на это не сетовал и никогда ни из-за чего не волновался. Он жил как-то в стороне от интересов всей редакции. Геврле разговаривал с ним холодно и сдержанно, относился к нему без три сердечности, какую проявлял к остальным редакторам. Шебанек осуждал такое отношение к Янечеку и утверждал противоположное: Янечек, мол, способный, трудолюбивый и, главное, порядочный, чего нельзя сказать о других редакторах, и особенно о самом Геврле. Разумеется, если журналист — человек порядочный, как Янечек, то ему всегда не везет. «Разве Геврле мог бы стать когда-нибудь шеф-редактором, ежели у него было бы хоть на гран порядочности и серьезности Янечека?» — добавлял он ехидно. Но это, понятно, было мнение Шебанека.
Наконец появился Геврле. Вошел стремительно, по привычке скинув пальто на ходу, снял шляпу, покрытую хлопьями снега. Бросил их с элегантной небрежностью на стул, положил на стол портфель и бодро окинул веселыми глазами зал. Его взгляд перебегал с одного на другого, чтобы никого не пропустить, кивнуть каждому и улыбнуться.
— Совещание, господа, можно начать.
6
С минуту они стояли друг перед другом и молчали. Мария шагнула к выключателю, чтобы зажечь свет. Прухова! Это было даже как-то естественно, что она объявилась именно сегодня. Но если бы Мария должна была объяснить, почему именно сегодня «естественно», она не смогла бы этого сделать. «Что-то случилось с отцом», — пронеслось у нее в голове, и сердце сжалось от тревожного предчувствия.
— Господи! — вырвалось у нее вместо приветствия.
— Так это Марженка! Я бы тебя теперь не узнала, — сказала Прухова.
— Что-нибудь случилось в Швигове? Входите… — Мария попятилась назад, пропуская Прухову.
«Хорошо, что убрала постель», — подумала она.
Прухова в меховой шубке вплыла в переднюю. С любопытством стала все разглядывать.
— Разденьтесь, у нас тепло, — сказала Мария, не сводя глаз с Пруховой, словно желая прочитать на ее лице причину неожиданного визита.
Прухова сняла шубку и, разумеется, протянула ее Марии. Мария надела ее на плечики и повесила. Прухова охорашивалась перед маленьким зеркальцем, висевшим на стене.
— А у тебя славно, — сказала она, присаживаясь в комнате у стола. — Успокойся! С отцом ничего не произошло.
— Слава богу! — вздохнула с облегчением Мария. — Порой так тревожишься о нем — ведь он там один как перст.
— Это верно, — кивнула Прухова. — Да и не молод уже.
— Хотите чаю? — спросила Мария.
Она не знала, как обратиться к Пруховой. Просто не знала как, и это ее слегка смущало. «Сударыня» — так к ней обращалась мама, но она на это уже не способна. Господи, что принесло ее в Кржижанов? В такую погоду! Хочет заполучить обратно завод, надо сказать об этом Паздере и Голечеку. Либо дождаться вечером Ондржея! Но что Пруховой нужно от нее, от Марии?
Извинившись, она ушла в кухню и ждала, пока закипит на газовой плитке чайник. Была довольна, что может побыть хоть немножко одна. Старалась убедить себя, что нет совершенно никаких оснований чего-то бояться. Чего, собственно, бояться? И почему бояться? Правда, боялась она Пруховой всегда. Еще когда была ребенком, старательно избегала ее. Мама ей постоянно внушала, чтобы она не попадалась господам на глаза, чтобы играла с Ольгой только тогда, когда разрешит госпожа, чтобы ходила по лестнице на цыпочках, чтобы не кричала, потому что госпожа отдыхает!