А выглядит она по-прежнему хорошо. Мама была только на год старше ее, — в сентябре будет уже восемь лет, как она умерла. Но рядом с Пруховой мама выглядела просто старухой. А ей тогда было неполных сорок три. Да, все это понятно: ведь после обеда ей не приходилось отдыхать.
Мария взяла посуду и вернулась в комнату. Поставила перед Пруховой чашку и сахарницу и налила чай. Потом села напротив нее. Прухова задумчиво помешала ложечкой в чашке.
— У тебя теперь такая квартира, можно и замуж выходить.
— Ну что вы! — рассмеялась Мария.
— Неужто никого еще нет на примете? Это удивительно!
— Честное слово, никого, — весело ответила Мария. — А как Ольга! Вышла замуж?
Прухова махнула рукой.
— Тоже так, — сказала она. — И Ольга права, нечего торопиться… Работаешь на нашем заводе?
На нашем заводе! На каком это нашем заводе? Ага, вот в чем дело!
— Да, — подтвердила Мария и, набравшись храбрости, добавила несмело: — на бывшем пруховском.
Прухова рассмеялась. Но это был не смех, а скорее какое-то странное шипение.
— А что бы ты сказала, если бы он перестал быть «бывшим»? И стал снова пруховским.
— Можно вам еще налить? — Мария ухватилась за чайник, как за спасательный круг.
Прухова кивнула.
— Так что ты на это скажешь? И что скажут другие на заводе?
— А разве это уже решено? — спросила Мария.
— Решено! — подтвердила Прухова и снова загадочно засмеялась. — Так что же ты об этом думаешь? Говори, не бойся.
— Никто этому, вероятно, не сможет поверить, — уклончиво сказала Мария.
— Ты так полагаешь? Но в наше время происходят самые невероятные вещи…
В эту минуту Мария вдруг вспомнила Годуру. Значит, его возвращение — тоже одна из тех невероятных вещей.
— Ну как? Что ж на это скажут?.. — допытывалась Прухова.
— Смотря кто, — отвечала растерянно Мария. — Но большинство… — она запнулась. Следует ли вообще отвечать ей? А ведь это, собственно, и есть правда?
— Говори же! — вспыхнула вдруг Прухова. — Чего ты тянешь?
Этот тон был знаком Марии. Так когда-то госпожа разговаривала с мамой. И мама, покорная и терпеливая, всегда вызывала у Марии злость.
— Большинство удивится, что их никто об этом не спросил, — сказала Мария. Пусть, если ей так хочется, знает все!
— То есть, что мы не попросили у них разрешения, не так ли? — засмеялась Прухова ехидно. — Это, вероятно, необходимо, если хочешь вернуть свою собственность. Разве завод принадлежит им?
Мария никогда не задумывалась над этим. Но теперь, когда поняла, что завод должен перейти к Пруховой, она почувствовала, как будто у нее действительно отбирают что-то ее, принадлежащее ей. И остальные, возможно, воспримут это известие так же. Как несправедливость. Им покажется, что их обманули.
— Они действительно так думают, — сказала Мария.
Разговор вдруг стал волновать Марию. Несмотря на то, что они сидели за столом внешне спокойные и дружелюбные, обе они настороженно следили друг за другом. Притом Мария чувствовала даже, что любит ее. По-своему, правда… нет, не любит, конечно, это не то слово. Что она ей близка. Она просто напомнила ей детство, маму, игры с Ольгой. Однажды ей разрешили спать с Ольгой в детской. Ольга подняла рев и добилась своего. В другой раз Прухова позвала ее в гостиную и угощала ягодами со взбитыми сливками, несколько раз ее брали на автомобильные прогулки. А сколько кукол — надоевших и еще совсем новеньких, с закрывающимися глазами и сломанных… И это только то, что она знает о себе. Но ведь почти вся жизнь родителей была, а жизнь отца и по сей день еще тесно связана с жизнью Прухов. Многое из того, что она тогда не понимала, вдруг стало ей понятно. Разумеется, основным, что определяло ее отношение к Пруховой и Фишару, был страх. Какой-то священный трепет. И он в ней, оказывается, сохранился до сих пор. Превозмогала его она только разумом и волей.
Господа жили где-то далеко, на недоступной высоте; терраса, на которой они пили чай, развлекались, смеялись, была для нее таинственным, непознаваемым миром, там жили совсем другой жизнью, чем у Рознеров, на кухне, хотя их разделяло расстояние всего в пятнадцать метров. Странными и непонятными были отношения между людьми, которые собирались в господских комнатах. Странными и непонятными были отношения Ольги и Фишара, Фишара и Пруховой. Был он отцом Ольги или нет? Был он мужем Пруховой или нет? Кем он им вообще приходился? Принадлежал ему Швигов или нет?
Прухова что-то говорила ей, обводя при этом своим длинным ногтем цветочки на скатерти. Как, мол, Мария думает: что произойдет, когда люди на заводе узнают? Но люди об этом уже знают, думала Мария. И все-таки она не скажет ей ничего. И что, мол, предпримут коммунисты? Марии вдруг стало смешно. «Старуха у нас завертится! Кинется искать, где черт оставил щель», — вспомнились ей слова Паздеры.