— Не знаю. В самом деле, не знаю, — сказала она наконец.
— Что они намерены делать? Ведь так решил суд, к твоему сведению. Мы забираем обратно то, что нам принадлежит. По закону! — вспыхнула Прухова.
Марии стало даже немного жаль Прухову, но вдруг она совершенно ясно ощутила, что никогда не сумеет договориться с нею. Что Прухова думает и чувствует совершенно иначе, нежели она, Мария.
— Теперь, Марженка, все основательно изменится, — сказала Прухова с неожиданно ласковыми интонациями. — Тебе бы стоило подумать об отце. Он уже в летах. И ты ему в скором времени понадобишься. Должна с этим считаться!
«Только бы она не возвращалась к заводу!» — подумала Мария.
— Папа ведь знает, что может когда угодно вернуться, — сказала она с нескрываемым облегчением оттого, что изменилась тема разговора. — Я вообще не хотела, чтобы он ехал в Швигов. Эту квартиру мне дали с расчетом на него. Но он заупрямился. Вы же его знаете.
— Никто его не гонит, — сказала Прухова ласково, словно-освобождая Марию от забот. — Не о том речь. Только на него я и могу оставить Швигов. И ему там лучше всего. Хотим весной достраивать и ремонтировать дом, обветшало там все сильно, девочка, ты бы виллу теперь не узнала. Хотим там произвести перестройку и в связи с этим думаем расширить вашу квартиру внизу…
— Нашу квартиру?
— Из гаража сделаем две комнаты, а новый гараж, побольше, поставим в сторонке. Получится неплохое жилье, пристроим еще две комнаты. Тогда ты и замуж выйти могла бы…
Мария смущенно улыбнулась. Она никак не могла понять, куда клонит. Прухова.
— А я так думала, — продолжала гостья, разглядывая теперь с интересом голые стены комнаты («Хоть какую-нибудь картинку нужно было бы повесить», — пришло Марии в голову), — я думала, что ты могла бы жить с отцом. Хочу, чтобы ты поняла: я не имею ничего против него. Но мы нуждаемся главным образом в женских руках. Поэтому с одиноким отцом не решить вопроса, сама понимаешь. Это можно устроить просто. Если бы ты вышла замуж, то муж мог бы с тобой…
— Бог с вами, госпожа Прухова! — воскликнула пораженная Мария. И вслед за тем рассмеялась.
— Ну, почему ты смеешься? Прошла бы весной в Праге кулинарные курсы, я заплатила бы, жить могла бы у нас…
— Я знаю, — сказала Мария как можно более веселым тоном, — с отцом у вас ничего не получится. Он не умеет ни готовить, ни мыть посуды, ни натирать полов. Но ведь вы это знали, наверное, и раньше…
— Раньше! Раньше я вообще ничего не знала. Вообще ничего. Не знала даже, оставят нам Швигов или нет… Пусть, думаю, так хоть по крайней мере сад будет в порядке. Ну что? Поедешь?
— Нет, не поеду. Мне всего хватает, мне и здесь хорошо, — сказала Мария и удивилась собственной решительности.
— Только теперь все пойдет иначе, заметь себе это. Завод снова будет мой.
Можно было бы посмеяться над этим, как смеются над речами помешанных. Только Прухова не помешанная. Напротив. Она в здравом рассудке. Марии она не скажет, что завтра она может ей приказать, чтоб отправлялась в Швигов вылизывать грязь. Что снова будет владеть заводом, деньгами и людьми. Что без этого не может существовать, что это необходимо ей для жизни, как Марии необходимо… а что, собственно, необходимо Марии? Ничего, ничего! Самое большее, две руки и немного еды. Ведь ничего иного в представлении Пруховой ей и не требуется.
Теперь Марии захотелось повнимательнее присмотреться к Пруховой. Поглядеть ей в лицо. Только кажется, что она хороша. Притворяется красивой, как притворяется ласковой, как притворяется молодой. Маска. Маска из крема, пудры и грима, из лицемерия и лжи, без тепла, без крови, холодная и бесчувственная. Мария ненавидит ее? Должна была бы ненавидеть, но, кажется, не способна на это. Возможно, что ее самое она и не способна ненавидеть. Зато она ненавидит, совершенно определенно ненавидит тот мир, частицей которого является Прухова. И не пришлось ей этой ненависти учиться. Получила в подарок. Именно от нее, от Пруховой, от Ольги, от старого Прухи, от Фишара, от всех тех, чьих имен она не знала, но которые хохотали на швиговской террасе до поздней ночи. Она жила в тесной близости с этим миром. И все же никогда туда не проникала. Но если хоть один из них переступал границу ее мира, она знала, что надо свернуться в клубочек, съежиться, глядеть в оба, быть осторожной. Ничего хорошего из этого никогда не получалось. Каким-то особым чутьем она точно определяла границу между двумя этими мирами. Для Марии эта граница была почти зримой и осязаемой.