Она замотала головой и улыбнулась.
— Нет, просто не смогу. Я бы в этой темноте сразу же упала.
Ондржей вышел, И ее вдруг удивило, что она совершенно спокойна и вовсе ие встревожена тем, что оказалась наедине с Ондржеем.
Маленькая железная печка раскалилась, даже труба ее светилась и гудела. Мария взяла совок и подложила немного угля, потом закрыла дверку. Как раз в эту секунду вошел Ондржей, в руках у него была кружка с водой, сахарница, а под мышкой бутылка рому.
— Сейчас мы сварим грог. Чтоб согреться, — сказал он и рассмеялся. Но как-то не так, как обычно. Он смеялся озорно и радостно.
Ондржей поставил жестяную кружку с водой на печку, пододвинул стул и сел напротив Марии. Взял ее руки в свои.
— Ну, говори! — сказал он.
— А что еще я должна сказать, Ондржей? Я тебе уже все сказала, — ответила она и положила голову ему на плечо. Ей хотелось плакать. Вдруг ей стало жаль времени, которое ушло. — Два года… — начала было она, но так и не договорила.
— Два года и семь месяцев, — добавил Ондржей. — Это будет точно, Мария. Так долго я тебя ждал. И прежде…
Он снова умолк. Ждал? В том-то и дело, что не ждал!
— Что прежде? — спросила она.
— Нет, нет, ничего, — сказал он поспешно и погладил ее волосы.
— А может, это и хорошо, — прошептала Мария.
Она прижалась лбом к его плечу, и он не видел ее лица. Смотрел через ее голову на стену.
— Нет, не хорошо. Это, безусловно, не было хорошо, — сказал он печально.
А может, он не имеет права обнимать ее? Ведь она ничего, ничего не знает. Что будет, когда она все узнает? Когда узнает, что он все это время жил с Тонкой. Что она ждет от него ребенка? Мария, по которой так тосковал, Мария, о которой только и думал, которую считал для себя потерянной, сидит рядом с ним. Он прикасается к ней, может гладить ее волосы, которые всегда казались ему солнечным светом, может ее целовать, может все. И это действительно она! Мария, Мария, сто крат Мария! Но имеет ли он на все это право?
Он приподнял ее голову и заставил ее посмотреть себе в глаза. Они встали. Она прильнула к нему, Ондржей чувствовал ее руки на своей голове. Целовал ее. Лоб, глаза, нос, губы, ее белую шею.
— Вода закипела, — воскликнула Мария, показывая на печку. Точно так же крикнула Терезка незадолго до этого.
— Имею право! — сказал Ондржей.
Мария не поняла.
4
Бенедикт собрался было уже лечь спать, когда четырнадцатилетний парнишка Вотруба принес ему записку, в которой говорилось, что в девять часов он должен быть в ресторане при гостинице Враспира. Стояла подпись: «Шейбал». Почему он должен являться к управляющему в ресторан? Почему ему об этом не сказали на заводе? Бенедикт неуверенно вошел в ресторан, оглядел большой пустующий зал, — за всю свою жизнь ему приходилось бывать здесь два или три раза, он обычно заходил в трактир «На уголке». Ресторан Враспира испокон веков предназначался только для господ. Нигде никого. Он уже подумал, что кто-то подшутил над ним, как вдруг появился молодой Враспир — Яроушек звали его в школе, такой дохлый, настоящая бледная немочь был он сызмальства — и сказал:
— Эй, Йозеф, тебе надо туда, в салон.
— Что там происходит? — спросил Бенедикт.
— Какой-то ужин, что ли.
— Трепло! Какой ужин? В чем дело?
— Ступай! Это точно. Получишь пару сосисок с хреном и пиво.
Бенедикт пошел в салон, находившийся сразу же за общим залом. Стены его были оклеены красивыми обоями, на одной стене висела картина в золоченой раме и на ней было изображено большое блюдо с неощипанным фазаном, виноград и бутылка вина. В углу салона стояла пузатая американская печка, она топилась и грела так, как если бы тебя обнимала хорошая бабенка.
Бенедикта, правда, женщины никогда не обнимали. Он присел поближе к печке, — дома, черт побери, ему и не снилось столько тепла, у него крохотная печурка, и он должен в нее все время подкладывать топливо, а как только печка погаснет, в его комнатушке снова становилось как в склепе. Вообще живет он по-собачьи. До того неустроенно у него все. Другие-то наверняка живут с удобствами. Не умеет он ничего для себя устроить. Никогда не жил хорошо и поэтому, наверное, не умеет.
Давно пора жениться. Скоро, черт подери, стукнет тридцать семь, да разве затащишь какую бабу в свою нору?. А пока у него не появится там женщина, все будет выглядеть точно так же. Вот такая карусель! Никогда не поест как следует, в обед похлебает что попало в заводской забегаловке, вечером заморит червячка куском колбасы, и, не будь рядом старухи Шустровой, некому было бы даже обстирать его. Шустрова, увидев как-то его пуховик, всплеснула руками и сказала: «Йозеф, неряха ты эдакий, как же ты сам еще не завонялся!» А может, и завонялся? Наверное, завонялся. Всем противен Бенедикт. С того времени она берет его белье и стирает в корыте вместе со своим. Обещал он ей за это смастерить стиральную машину. Вот только достанет материал подходящий. Ведь ему надо и убраться в своей конуре, и еду приготовить. Короче, в доме нужна женщина. Он не хочет, ей-богу, не хочет этого задаром. Только какая дура соблазнится его рыжими патлами. Вот если б Тонка, да только он хорошо знает; она уже выбрала себе ухажера, этого красавчика Махарта. Ну, ничего, погоди, он набьет ему морду, тогда тот перестанет крутить с ней… Хоть бы какую-нибудь бабу завести, по крайней мере для порядка. Ну что с того, что рыжий, — почему она должна обращать на это внимание? Вон у Франты Восмыка горб на спине, а как бабы за ним бегают! А ведь он и половины не зарабатывает того, что Бенедикт. С Бенедиктом даже Тонке было бы совсем не плохо…