— Куда вступаем?! — испуганно воскликнула Прухова.
— Мы немного отклонились, моя дорогая, — с улыбкой сказал ей Фишар.
— С нас хватит угроз, — рассерженно воскликнула она и указала головой в направлении Бенедикта. — Нам вечно угрожают. Любой сегодня угрожает. А ведь мы не хотим ничего, кроме того, что нам принадлежит!
— Как погляжу я, мадам, — сказал Бенедикт, — никто тут никому не угрожает. — Он допил залпом пиво и, разводя над столом руками, продолжал: — Что знаю, то знаю. Вы этому не верите и знаете свое. Но я опять-таки не верю вашему. Каждый из нас что-то знает, а общего у нас нет, объединиться не можем. Вот так! Там, где мне пахнет, вам — воняет, а где мне воняет, вам, в аккурат, пахнет…
Прухова смотрела на него, и кровь приливала к ее лицу. Она побагровела, стала просто фиолетовой. Управляющий Шейбал не поднимал глаз от скатерти и растерянно улыбался. Казалось, он не прочь был бы забраться сейчас под стол.
— Брат, брат! — укоризненно воскликнул Фишар. — Как же это ты нас не понял! Напротив! Мы верим, что в недалеком будущем мы будем вместе и будем хорошо сотрудничать. Сегодня все немного возбуждены. Усталость, события… естественно!..
Фишар встал. Это означало, что разговор окончен. Шейбал тоже встал и подал дамочке руку. А он что? Тоже должен подать ей руку?
— Ну что ж, мы как будто готовы, — сказал Бенедикт и тоже поднялся.
— Да, в общем, мы готовы, — ответил на это доктор. — Благодарю вас, господа!
— Не за что, — сказал Бенедикт и пошел к вешалке за шапкой.
Дамочка не обращала на него ровно никакого внимания, только доктор похлопал его по плечу и сказал:
— Будь здоров, брат. Будь здоров. И в ближайшие дни надо вам в партии быть начеку.
Бенедикт хотел поскорее уйти. На улице их чуть не сбил с ног дикий ветер. Разыгралась вьюга. Шейбал ухватился за Бенедикта, сказал, что у него новые подметки на ботинках и ему скользко. Долго они шли рядом молча, Шейбал держал его под руку. Улица была темная, безлюдная. Вдалеке на площади покачивался единственный зажженный фонарь. Потом на башне пробило одиннадцать часов, и ветер унес с собой звук ударов. Под фонарем Шейбал остановился и сказал:
— Не было печали — черти накачали. Еще впутают нас в какую-нибудь историю. Нам с тобой надо помалкивать, Бенедикт. Чем меньше будем распространяться, тем лучше для нас. Так смотри помалкивай. Ну, теперь я уж доберусь сам. Доброй ночи.
Бенедикт остался один. Направился прямо через площадь к своему дому. К какому там дому! В свою конуру!
«Помалкивай», — сказал управляющий. «Помалкивай!»
5
Они вошли. Владимир прижимал к груди две бутылки вина, смеющийся, веселый; молча, одним кивком ответил он на приветствие Людвика, нисколько не смутившись, что встретился с ним здесь. Поставил бутылки на маленький столик и принялся шарить в кармане, отыскивая нож со штопором.
— Если не можешь потерпеть ни минуты, на вот, — сказала Ольга и подала ему штопор, который лежал между тарелками на одном из столиков с закуской.
— Уничтожим! Все уничтожим, — засмеялся Владимир.
— Ты был «У Орла»! — заметил Людвик, припомнив вдруг пьяные разговоры, слышанные там.
— Удивительная догадливость! — ответил Владимир. — Куда же еще мне было идти, если это ближайший погребок.
Он был целиком поглощен вытаскиванием раскрошившейся пробки.
«Владимир — грязный тип», — говорил о нем Ванек. Людвику, однако, казалось, что Владимир изменился. И к лучшему. И хотя его еще что-то в нем раздражало и возмущало — Людвик, правда, не знал точно, что именно, — он должен был признать, что объективно Владимир все же переменился. Уже одно то, что он женился, ждал ребенка, что должен был работать, видимо, благотворно повлияло на него. Он работал в социал-демократическом еженедельнике, Людвик следил за его темпераментными критическими статьями, полными наблюдательности, иронических выпадов, острот, афоризмов. Каждый, читая его статьи, ощущал, что он — яркая индивидуальность. Его проницательность поражала. Он не давал себя ничем связать — он первым нарушил принципы, которые сам же выдвинул, основывая клуб, названный им «Клубом свидетельств». Клуб этот, конечно, давно уже был не тот. За два года он выродился в обычную застольную компанию, которая по-прежнему регулярно собиралась у Ольги, но уже собиралась только для того, чтоб собраться. Ели бутерброды и пили плохое вино. Спорили о пустяках, женщины скучали, а мужская часть компании искала развлечений. И Людвик сюда давно уже ходил только ради Ольги. Возможно, что они сперва и вправду к чему-то стремились. Задумали издавать сборник, под названием «Свидетель»; Владимир мечтал о том, что вокруг него объединятся люди, наделенные одинаковым мироощущением. «Только чтоб никаких мировоззрений», — говорил он. Признаком этого мироощущения, которое их объединит, утверждал Владимир, будет сознание беззащитности. Конечно, речь идет об активной беззащитности. Ярко выраженная индивидуальность, утверждал он далее, в наш век коллективного разума и коллективной совести может сохранить себя только тогда, когда осознает свою беззащитность. Только так она может сохранить свой собственный разум и свою совесть. Другой признак подобного мироощущения — это то, что человек, осознавший свою беззащитность, ни к кому и ни к чему не принадлежит. Ни к нации, ни к какому-либо из классов, ни к общности людей одной веры — он просто существует, а не принимает живое участие в чем-либо. Это единственный путь к самоутверждению…