Владимир вдруг расхохотался. Он перелистывал какой-то журнал.
— Послушай! — воскликнул он. — «Личность, индивидуальность получат теперь возможность в обществе, освобожденном от тунеядцев, найти себе подлинное применение и полное развитие». — Он отшвырнул журнал. — И вот эдакую болтовню суют сегодня людям. Как будто личность и ее развитие зависят от какого-то предпринимателя или фабриканта. Кто подчиняется такой зависимости, тот перестает быть личностью. Собственно, никогда ею и не был…
— Я, кажется, начинаю думать, что независимость просто фикция, — заметил несмело Людвик.
— Я говорил о личности, а вовсе не о газетном писаке Янебе, — сказал Владимир, раздраженный тем, что он не встретил у Людвика поддержки.
— Ладно, ладно, — поспешно ответил Людвик, желая избежать ссоры. — Ничего я о себе не воображаю. И меньше всего думаю, что я некая индивидуальность. Эту возможность я уступаю другим. Просто начинаю серьезно сомневаться в том, во что до сегодняшнего дня верил…
— А во что же ты верил и во что будешь верить? — смеясь, спросил Владимир и допил вино из своего стакана.
— Ну, думал я, наступила эпоха, когда станет возможным осуществить свободу социальную при сохранении максимума политических свобод!
— Куда ты с такими вещами суешься. Какая там эпоха, — рассмеялся Владимир. — Я тебе скажу, что́ это за эпоха. Никогда еще в мире свобода не находилась под большей угрозой, нежели сегодня.
— Чья свобода? — спросил Людвик.
Владимир презрительно махнул рукой. Очевидно, из-за непонятливости Людвика.
— Если хочешь знать, настоящая свобода не имеет определения.
Вернулась Ольга, она несла чашку чая. Несла ее довольно неловко, и Людвик с Владимиром умолкли, следя за ее движениями; казалось, она едва ли донесет чашку до стола.
— Чай вам не предлагаю… — сказала Ольга.
— И правильно делаешь, — заметил Владимир.
Держа в одной руке бутерброд, а в другой стакан, полный вина, он привстал и, подняв обе руки, с деланным пафосом заявил:
— Вот свобода социальная, — и откусил от бутерброда, — вот свобода политическая, — и выпил до дна вино. — Но можно, как говорится, и под обоими причастиями! — добавил он. — Коммунисты называют это — на сей раз я с ними вполне согласен — оппортунизмом.
Людвик протянул было руку за бутербродом, но тотчас же раздумал. Вспомнил о своем зубе. Побоялся, что он разболится снова. Ему нужно быть очень осторожным: надвигается буря. Владимир будет колоть, жалить его со всех сторон, брызжа ядом.
— Хочешь, дам тебе совет? — сказал Владимир тоном, в котором чувствовалось презрение.
Людвик молчал, он был убежден, что любой его ответ вызовет у Владимира раздражение.
— Не слушай Ванека, — продолжал Владимир, произнося с нескрываемой ненавистью это имя. — Я видел тебя с ним сегодня днем. Он дурак. Ты у него чего-то нахватался, у меня, а переварить не можешь. Ты прискорбно неоригинален.
Людвик посмотрел на Ольгу. Она сидела с безучастным видом; похоже, что она даже не слушает. И Людвик вдруг почувствовал, что с Владимиром ему не справиться. Ему следовало бы его осадить, нанести ответный удар, вцепиться, но как? Ничего не приходило в голову. А возможно, что Владимир прав и он действительно неоригинален, прискорбно неоригинален, ни рыба ни мясо, просто какая-то слякоть.
— Идиот, — добавил Владимир. — И ты говоришь о свободе!
— Пока что говоришь о ней ты, — сказал Людвик.
— Вы отвратительны, — вырвалось у Ольги, она хотела было встать.
Людвик взял ее за руку.
— Сиди, — сказал он. — Не бойся, я не позволю себя спровоцировать.