Владимир рассмеялся.
— Он думает, — заявил он, указывая на Людвика, — что его хотят спровоцировать. Провоцируют людей, от которых чего-то ждут. От тебя я уже не жду ничего. С того времени, как ты предал…
— Кого я предал? — не понял его Людвик и тут же сообразил, что продолжает держать руку Ольги и что она не пытается отнять ее.
— Предал! — повторил Владимир, обращаясь к Ольге. — Пошел за Ванеком. А кто он, этот Ванек? Бывший художник. Вот последняя картина, которую он написал, — и Владимир указал на стену над тахтой, где висел «Зал ожидания». — Вы не поняли тогда, что я вижу чуть дальше, чем Вацлавская площадь, по которой идут русские танки. Вот так и сегодня я вижу чуть дальше. А он этого снова не понимает.
— Главное, не знаю, куда ты смотришь. Пока ты мне этого не сказал. И что видишь… Ну, скажи-ка! Говори… — Людвик запнулся, потому что вдруг вспомнил Ольгин вопрос: а что будет дальше?
Он отпустил руку Ольги, опасаясь, как бы она не высвободила ее сама.
— В продажных газетчиках скоро, безусловно, не будет надобности, — со злостью сказал Владимир.
Людвик попытался рассмеяться.
— Ну, ладно, — сказал он. — Никак не пойму, какая разница между тем, что я сотрудничаю в «Гласе лиду», а ты в «Свете свободы». И, извини, я беспартийный, а ты социал-демократ.
— Кормлюсь, — цинично сказал Владимир.
— И я кормлюсь, — ответил Людвик.
— Только между нами все же есть небольшая разница. Я этим только кормлюсь. Не принимаю живого участия в этом. Мне совершенно безразлично, писать в социал-демократический еженедельник или же разгребать навоз. Первое я умею делать лучше, и возможно, что это не так утомительно. Я не люблю физической работы. Вообще не люблю никакой работы. Могу поэтому писать для любого другого журнала. Мне все равно. Я стремлюсь к чему-то совершенно иному…
— Скажи же наконец, к чему ты стремишься?
Владимир расхаживал по комнате. Бог знает, почему он был так раздражен. После вопроса Людвика он еще раз прошелся из угла в угол и остановился возле Ольги.
— Тебе скажу! Ему нет! Ему, — он наклонил голову в сторону Людвика, — никогда!
— С чего это ты так быстро опьянел? — спросил его Людвик, хотя за секунду до этого дал себе зарок не говорить больше ни слова.
Владимир, однако, даже не взглянул на него.
— Я стремлюсь к тому, — сказал он, повернувшись к Людвику спиной, — я стремлюсь к тому, чтоб реализовать свои внутренние возможности. Понимаешь?
— Не знаю, — пожала плечами Ольга. — Возможно… возможно, что понимаю.
— Нет, не понимаешь! — вспыхнул Владимир. — Никто не понимает…
Он быстро прошелся по комнате и вернулся к своему креслу. Взял стакан и допил вино.
— А я не понимаю, — сказал Людвик, — и не хочу понимать!
Владимир поднял на него глаза и посмотрел почти с ненавистью.
— Идиот! — крикнул он, схватил пустую бутылку и бросил ее изо всей силы в Людвика.
Ее горлышко разбилось о край тахты, и остаток вина вытек на бежевый ковер.
— Владимир! — вскрикнула Ольга.
Она вскочила, выбежала из комнаты и через секунду вернулась с солонкой. Высыпала ее содержимое на красное пятно на ковре. Людвик не шелохнулся. Продолжал сидеть и чувствовал, как у него колотится сердце. Владимир глядел так, словно раздумывал, стоит ли на него кинуться. Потом, пьяно махнув рукой, погрузился в кресло и закрыл ладонью глаза.
6
Марта Прухова сидела на краешке разобранной постели, усталая, разбитая, все с тем же ощущением бессмысленности всего происходящего, с ощущением того, что жизнь проиграна. Смотрела апатично на горящую печку. Фишар стоял и вертел кран.
— Теплая, разумеется, не идет, — констатировал он.
Говорил же Враспир, что не хочет зря переводить деньги. К чему тратиться на ремонт — все равно, мол, у него отберут гостиницу. Она хотела сказать об этом Альфреду, но потом сочла лишним. У нее не было сил. Зачем говорить?!
Под умывальником стояло белое ведро. Фишар поднял его, оглядел — казалось, оно было чистым, — наполнил его водой. Он поднес его к печке и хотел поставить на нее.
— Упадет, — сказала она.
— Почему?
— Нужно было сначала подложить в печку угля. А то ведь, когда поставишь ведро, уже не сможешь открыть ее, — сказала она, наблюдая за его действиями.
Фишар засучил рукава — пиджака и рубашки, — открыл дверцу печки и попытался насыпать в нее уголь. Но он больше рассыпал вокруг на полу и принялся ногой подгребать его. Потом поставил ведро на печку и, брезгливо оглядев свои испачканные руки, уселся в потертое кресло.