— Почему не работает центральное отопление? Разве так экономнее?
Враспир говорил, вспомнила она: «Да, если бы все переменилось, то у вас снова был бы хороший номер, сударыня».
При вечернем освещении комната в конце концов выглядела не так уж скверно. Обои, правда, сильно выцвели, но теперь это не так бросалось в глаза, как при дневном освещении. И тепло.
Вон там в углу раньше стояла огромная ваза, а на окнах висели длинные шторы. Прежде, проснувшись утром, она раздвигала их; над прудом поднимался легкий пар, утро пахло жасмином. Теперь на окнах висят какие-то жалкие тряпицы.
Господи, только бы пуховики не были сырыми. Она не выносит сырых пуховиков. Прикоснешься к ним, и кажется, что они покрыты плесенью. Марта стащила с постели пуховики и развесила их на стульях, а стулья придвинула поближе к печке.
— Что ты делаешь?
— Боюсь, что они влажные.
— Похоже на туристскую ночевку. Только гитары не хватает, — попытался сострить он.
— Мне не до песен. У меня какое-то предчувствие, что все кончится плохо, — сказала Марта.
— Не хмурься, дорогая, прогони мрачные мысли. Погоди-ка, ведь у нас есть немного коньяку, — он старался казаться веселым, но сам чувствовал, каких усилий это ему стоит.
Он открыл дорожную сумку и вынул оттуда маленькую бутылочку.
— Рюмки прежде стояли там, в горке. Но теперь их уже, наверное, нет, — сказала Марта.
В горке и в самом деле не было ничего. Лежала только запыленная бумага, а когда Фишар ее оттуда вытащил, осторожно, чтоб не испачкаться, оказалось, что это фотография Гитлера.
— Всякая слава что луговая мурава, — сказал Фишар, кладя портрет обратно.
Он подошел к умывальнику и вымыл две баночки из-под горчицы, которые служили, видимо, для полоскания рта.
— «Горчица Фараржа самая аппетитная», — рассмеялся он. — Твой не раз ездил с Фараржем на охоту. Куда-то за Гостиварж. Как эта горчица приготовляется? На всем, оказывается, можно заработать.
Он налил по четверти баночки коньяку и, подавая одну из них Марте, сказал:
— За процветание нашего предприятия, Марта, за наше благополучие и за твое хорошее настроение!
«К чему разводить церемонии с такой каплей коньяка», — подумала она.
Но потом вспомнила о Годуре и о том, что хотела отомстить Альфреду. Однажды она провела ночь в этом номере с молодым офицериком с кржижановского оружейного завода. Старик Враспир мог бы разболтать об этом. Но он оставался глух и нем — надо отдать ему должное, он всегда был очень тактичен. Она даже не припомнит теперь, как звали того офицерика. У него было такое странное немецкое имя, вполне возможно, он и был немцем. Кто знает, что с ним потом случилось; наверное, он погиб. Держался светски, но был совсем невинный мальчик. Определенно. Когда она разделась перед ним, он затрепетал, как школьник, и стал целовать ей, дурачок, руки. Потом она никак не могла от него отвязаться, хотел из-за нее покончить с собой.
— За твое счастье, Альфред, — сказала она, но слова застревали у нее в горле. — Я хочу, чтобы ты поверил, что я тебе желаю всего самого лучшего. И радости в твоей любви тебе желаю.
— Не говори об этом, — сказал он. — Это просто наваждение, которое с каждым может случиться. А также немного любопытства. Теперь у меня уже никто и ничто не вызывает любопытства.
— В самом деле ничто?
Господи, как ей противна эта комедия! Она налила себе еще коньяку.
— Сегодня я только твой, Марта. Судьба свела нас вместе именно в то время, когда я по тебе снова затосковал.
«Погоди ж ты, свинья, — подумала она. — Лучше бы ты мне об этом не говорил».
Вслух же она только рассмеялась. Коротко, вызывающе, уверенно. И вдруг она почувствовала волнение, по телу ее пробежала дрожь. Как будто бы рядом с ней был кто-то чужой, а вовсе не старый, тысячу раз знакомый на ощупь Альфред. Видимо, его та женщина чему-то новому научила. Но чему же она могла научить его!
Марта должна была еще немного выпить, и он тоже. Бутылка была уже пуста.
— Мне хотелось бы еще выпить, — сказала она. — Принеси что-нибудь, пока внизу не закрыли. Вот теперь я почувствовала себя лучше.
Она взглянула на часы. Скоро одиннадцать.
— Иди, успеешь; официант, наверное, еще там.
Ему не хотелось идти. Но он знал Марту. Она должна принять вечером свою дозу алкоголя. Да и ему тоже хочется еще выпить. Он чего-то боится, и надо прогнать этот страх. Чего, собственно, он боится? Марты? Нет, не Марты. Он слишком хорошо знал ее, чтоб не понять, чем все, в конце концов, завершится. И именно это было ужасно неинтересно.