Трудно утверждать, но казалось, Владимир услышал ее слова. Он повернулся к ней и сказал:
— Благоволите, мадам! — и указал ей на кресло, стоявшее перед ним.
К удивлению Людвика, Люция поднялась и пересела в кресло напротив Владимира.
— Садитесь тоже, — сказала она, — смотрите мне в глаза.
— Именно об этом я хотел попросить вас, — сказал Владимир, вскакивая с креслу. — Я вижу, что вы просто созданы для этой игры.
Прежде чем начать, Владимир налил бокал вина и залпом выпил его.
— Это для храбрости, что ли? — сказала Люция почти враждебно. — Только опьянеете!
На минуту воцарилось молчание, оба смотрели друг другу в глаза. Взгляд Люции был уверенный, спокойный, она играла свою роль, как опытная актриса. Владимир в конце концов не устоял и отвел глаза — у него не хватило выдержки.
— Вы незаурядная шлюха. — сказал он.
— Допустим! — ответила совершенно спокойно Люция. — И больше вы ничего не узнали?
Владимир явно вышел из роли. Нетрудно было заметить, как он старается сосредоточиться, чтобы удачной остротой спасти положение. Но все, что он после этого говорил, было мелко, убого, вымученно. Он, безусловно, чувствовал это и сам. Голос его прерывался.
— Вы обманываете с необыкновенной виртуозностью.
— Кого?
— Сегодня вашей жертвой стала Лина. Кайда ваш любовник. Господин Ержабек, разумеется, настолько глуп, что не понимает этого и думает, что вы его любите. Точно так же, как Фишар, хотя о нем говорить мне не хочется, потому что его здесь нет. И вот только что загорелись штаны на Янебе.
Люцию, казалось, и это не вывело из равновесия. Она оставалась по-прежнему спокойной и сосредоточенной.
Людвик обвел глазами комнату. Лина сидела, закрыв рукой глаза; Кайда, наклонившись, что-то объяснял ей. Ольга не проявляла ни к чему интереса. Стояла лицом к окну и смотрела в темноту.
— Идиот, — сказал Ержабек.
— Будете продолжать? — спросила Люция.
— Для маленькой трагедии этого достаточно.
— Благодарю. Вы жалкий человечек, сохнущий от зависти…
— Превосходно! — воскликнул Владимир. — Игра в искренность начинается.
— Вы заурядная базарная сплетница, — сказала Люция; затем вполне обдуманно она подняла с пола один из его башмаков и ударила им Владимира по лицу.
Владимир вскрикнул, закрыл лицо руками и повалился на спинку кресла.
Люция отшвырнула башмак и, колотя ошеломленного Владимира кулаками по лицу, крикнула:
— Вот выражение моих самых искренних чувств к вам!
Она производила экзекуцию с таким хладнокровием, что никто из присутствующих не отважился вмешаться. У Владимира потекла из носа кровь.
— Не сходите с ума! — заорал он на Люцию.
Ольга, стоявшая у окна, опомнилась первой.
— Люция, — умоляюще сказала она и попыталась взять ее за руку.
— Осторожно, — ответила Люция. — Я испачкалась. Могу ли я умыться?
9
«Помалкивай! — сказал ему управляющий. — Помалкивай! Никому ни слова, Бенедикт». Смешно! Вечно молчи. Вечно один в квартире. И это называется квартира! Сырая, холодная, темная нора. Погреб. Через маленькое оконце. Бенедикт может только заглядывать женщинам под юбки. Зимой со стен течет вода, а летом смердит плесенью.
Он ненавидит те минуты, когда, побыв на людях, вынужден возвращаться к себе, к своему одиночеству. С момента, когда после окончания рабочего дня на заводе он обходил всех своих заказчиков — он «подхалтуривал» починкой электричества, водопровода, отопления, — с этого момента он остается один и не знает, куда девать свои руки, свое время, всего себя. Он ненавидит свое тело, он сам себе противен; ненавидит свою берлогу — когда он попадает в нее, в голове его вдруг начинают вертеться похотливые мысли, одолевать мучительная тоска; он ненавидит все, и эту впадину в слежавшемся тюфяке, ненавидит и этот образок — на него он вынужден глазеть с той самой минуты, как повалится на постель либо откроет утром глаза. Повесила его над дверью еще мама. Два ангела несут ленту, а на ленте написано: «Дай бог счастья!» Дай бог счастья!.. Дерьмо, а не счастье дал ему бог! Плюет он на Бенедикта.
Не включив света, не сняв пальто, он скорее упал, чем сел на край постели, и уставился в темноту. Потом привычным движением нащупал под тюфяком револьвер. Это его единственная забава. После работы уляжется, просунет руку под подушку и зажмет в ладони. Дал ему этот револьвер в сорок пятом году вояка Крейза.
Маленький револьвер с тремя патронами. Он легко умещался, в ладони Бенедикта. Словно крохотный гусенок. И в нем скрыто столько таинственного. В нем скрыта смерть. Бенедикт укладывался поудобнее, упирался ногами в спинку кровати, рассматривал оружие или же нацеливался им на образок над дверью и говорил: