— Застрелим господа бога. Может, тогда у меня будет больше счастья.
Забавляется с револьвером и представляет себе, как он выстрелит из него однажды — в кого же это он выстрелит? Может, в самого себя, может… иметь бы эту штучку в тот раз в кармане, достался бы этот выстрел Махарту. Столкнулся с ним в темноте у дома Чигаковых. Выходил, видно, прохвост как раз оттуда.
Махарт думает, что никто ничего не знает. Но Бенедикт знает все. С самого начала знал все. Мучился, изнывал, лежа на своей постели. Как только заберется под эту вонючую перину, сразу же видит Тонку — ее груди, бока, бедра. Нет, не снести ему этого. Пробовал он с Тонкой по-всякому.
«Ну, погляди, — сказал он ей однажды, — от Францека тебе никакого проку. Короче говоря, тебе необходимо то, что требуется каждой женщине. А мне это тоже необходимо. Вот те крест, я не так уж плохо зарабатываю. Хочешь десять, пятнадцать на блюдечке поднесу…»
«Да пропади ты пропадом, рыжий черт, — сказала она. — А обо мне не заботься!»
Как же! К чему заботиться! Махарт о ней уже позаботился. А Бенедикту — пара сосисок с хреном и пиво.
Его словно огнем жгло. Одиночество, тоска, непонятный страх, злоба сжигали душу Бенедикта. Как будто миллионы муравьев ползали по его телу. Что это на него нашло, откуда оно вдруг взялось? Только что сидел он в ресторане и злился на этого доктора Фишара, который складывал руки, как приходский поп, на эту дамочку, которая так элегантно ковыряла в зубах, а теперь он злится на всех. На себя, на Махарта, на Шейбала, на все и вся, и главное, на свою испоганенную жизнь. Почувствовал отвращение к самому себе. Казалось, он весь покрыт паршой.
«Помалкивай!» — сказал Шейбал.
А старик Паздера говорил: «Предаешь интересы рабочих!» Не забывай, мол, как кончил свою жизнь отец.
Это было после обеда. Паздера сидел тут на кровати, взывая к совести Бенедикта, запугивал.
«Твой отец был тоже слабовольный человек! Ты это знаешь, но он не пошел на предательство, а предпочел затянуть на шее веревку».
«Такой радости я вам не доставлю! — сказал Бенедикт. — Махарт, конечно, был бы очень рад увидеть меня в петле. Только этому не бывать!»
«Не болтай чепухи, — прикрикнул на него Паздера. — Отец твой верил, что ты отомстишь тем, кто погубил его, кто набросил ему на шею петлю!»
«Это вы, дяденька, расскажите кому другому, — ответил Бенедикт. — Набросил себе петлю на шею он сам. Дома жрать было нечего, а он еще и нахлестался».
«А почему в доме нечего было жрать, а почему он напился — этого ты никогда у себя не спрашивал, лошак ты безмозглый!»
Отцу веревка, а ему, Бенедикту, — пуля. У них это семейное, станут говорить. Револьвер лежал на ладони, Бенедикт его взвесил — как раз приходится по руке. Что ему эта жизнь, пустая, никчемная, к чему эта беспомощность, это отчаяние? Выползают они, как змеи и скорпионы из всех щелей. Грызут его изнутри, жгут душу, как раскаленная кочерга, Иисус-Мария, люди, помогите мне, не то начну стрелять, всех вас перестреляю, себя застрелю; видите, достаточно мне подняться и нажать курок. «Помалкивай!» — сказал управляющий, но Бенедикту хочется кричать: «Помогите мне, боюсь самого себя, не ручаюсь за себя, что сотворю, видите, я уже встал и я… — нет, нет!» Он сунул револьвер в пальто и выбежал на улицу. Ветер намел сугробы на мостовой, яростно обрушивался откуда-то с неба; тихо, всюду тихо, только торопливые шаги Бенедикта слышатся на улице.
Он идет, а куда — не знает, время от времени засовывает в карман руку, нащупывает револьвер; Бенедикт идет, ветер наваливается на него, а он отбивается и все идет вперед, сгорбившись, скрючившись, пряча голову в воротник пальто.
Иуда Искариотский! «Иуда Искариотский» — написано под той картиной. Смотрел на нее он вчера, когда чинил в трактире Шпидлена лопнувшую трубу. У человека, изображенного на картине, были странные печальные глаза, испуганные, молящие; в одной руке у него веревочная петля, а в другой — кошель с деньгами. Рыжеватые волосы развевались на ветру. Он такой же рыжий, как и Бенедикт.
Мостик через ручей обледенел. Холодные перила вернули его к действительности. Куда он идет? И почему сюда идет? Не знает, но чувствует, что должен идти.
«Почему я сюда иду?» — спросил он себя еще раз, когда очутился на темном дворике Махартов; ноги его разъезжались на обледеневших камнях, впереди сквозь щель в окне пробивалась полоска света, и когда Бенедикт временами вглядывался в нее, то ничего уже не видел вокруг. И голова кружилась. Он прислонился к стене и крикнул… Вернее, что-то в нем самом крикнуло: — Махарт!