— Черт, вот так погодка! — сказал он, ухватившись за Махарта.
Когда же он вошел в освещенную теплую комнату и увидел, что на стуле у печки сидит Мария Рознерова, он почему-то испугался и попятился назад, словно хотел уйти.
— Ах, вот как, тогда пардон! — сказал он и растерянно оглянулся.
Но уходить ему не хотелось. Тепло, свет и близость людей словно сковали его волю. Приятная слабость и удивительное спокойствие вдруг разлилось по его телу.
— Что тебе нужно? — спросил довольно недружелюбно Махарт.
Сказать, что он не знает? Бенедикт молчал. Мария удивленно смотрела на него, потом вдруг встала.
— Ондржей, мне пора идти. Взгляни-ка, который час?
На маленьком будильнике, стоящем на шкафу, было половина двенадцатого.
— Ну, выкладывай, что тебе надо, — сказал холодно и нетерпеливо Махарт.
Иисус-Мария, что же ему надо? Что, действительно, ему надо? Почему он сюда шел? Нащупал в кармане револьвер. Не для этого все же он шел. Ему уже не хочется стрелять. Ему тут хорошо. Пусть его хоть на немного оставят здесь. Ему так хочется сесть.
— Ондржей, я пойду! — сказала Мария Рознерова и посмотрела со страхом на Бенедикта, все еще стоявшего на середине комнаты.
Сгорбленный, воротник черного пальто поднят, на голове — шапка, взгляд уткнулся в одну точку, куда-то под стол.
— Я провожу тебя хоть до ворот, — сказал Ондржей. Потом, словно решившись на что-то, пододвинул стул и посадил на него Бенедикта. — Не стой как столб. Садись, недотепа, я сейчас вернусь.
Он бережно провел Марию по скользким каменным плитам и подошел к мостику.
— Что ему надо? Он какой-то странный, — сказала Мария.
— Не знаю! — ответил Ондржей.
Они осторожно перешли через мостик.
— Он не хотел говорить при мне. Возвращайся. Он какой-то несчастный…
— Несчастный, — повторил иронически Ондржей и чуть было по привычке не отпустил в адрес Бенедикта пару ругательств.
Ему хотелось перечислить ей все его отвратительные поступки, его мелкие предательства. Но осекся. Вспомнил бог знает почему о письме Оссендорфа, которое лежало у него в кармане, вспомнил вдруг Тонку. Ондржей остановился и обнял Марию. Она погладила его по лицу. Прошептала:
— Иди же!
Он возвращался медленно, погруженный в свои мысли. Иногда ему казалось, что Бенедикт ненавидит его. Началось это между ними сразу же после возвращения Ондржея. Тогда в городе заправлял вместе со своими подручными некий Крейза, он привлек к себе несколько человек, между ними был и Бенедикт. Они конфисковывали имущество, терроризировали город вздорными обращениями и «осуществляли справедливость». Надо было положить этому конец. Цафек, Коблига, Целестин, Паздера, Голечек — Ондржей уже не помнит всех, кто там еще был, — ворвались в ратушу. Крейза как раз «допрашивал» владелицу мясной лавки Шпатенкову. Чтоб Крейза не успел дотянуться до своего автомата, на него пришлось навалиться троим. Ондржей с Целестином кинулись на второго. У того было достаточно времени, чтоб выстрелить. Целестин был ранен в руку, ее пришлось ампутировать по локоть, и с тех пор он не может работать у станка. Потом выяснилось, что хотя Крейза в последний период войны партизанил, прежде он был унтер-офицером, короче говоря, был в таком чине, обладатели которого привыкли издеваться над людьми и не могли без этого жить. Его арестовали, Бенедикту сразу влетело тогда от Ондржея, прямо в ратуше, — его той же ночью посадили в кутузку, что на Черной улице. Утром его, правда, выпустили.
«Я думал, что так это и должно быть. Что это справедливо!» — оправдывался Бенедикт. Потом он хотел вступить в партию. Его не приняли. Ондржей был против, Паздера выступил «за». Возможно, что это было ошибкой. Оттолкнули его от себя. Бенедикта тотчас подцепили на свою удочку аптекарь и пекарь Минаржик.
«Рабочий Бенедикт принял правильное решение! — писал он в «Усвите». — Рабочие покидают ряды коммунистов и вступают в национально-социалистическую партию. Где правда?»
«Господа товарищи! — крикнул сегодня утром на собрании Бенедикт. — Так вы далеко заведете!»
Бенедикт сидел по-прежнему на стуле в той же позе. Пальто не снял, только шапку положил на стол.
— Давай-ка сними пальто. Тут тепло, — сказал ему Ондржей. — Так что же?
Он сел напротив Бенедикта и налил ему немного остывшего грогу.
— Да так! — сказал Бенедикт. — Вы вот живете теперь вместе. Так к чему же вам две квартиры?