— Значит, ты специально пришел, чтоб сказать мне это? — спросил Ондржей. — А ну, выкладывай, чего тебе надо!
Возможно, Бенедикт хотел сказать ему что-то другое. Возможно, что хотел он сказать это совсем иначе. Не умел он разговаривать с людьми. Сейчас он похож был на человека, который размахнулся, чтоб ударить, но кто-то сзади удержал его руку. А что он должен был сказать? Должен был взвыть, вопить о том, как его что-то погнало из дома и он не знает, что именно гнало его сюда? Что он похож на шелудивого пса, который просто хочет услышать человеческое слово?
— Приехала Прухова, — выпалил он вдруг.
— Мария мне уже сказала. Пришла специально для этого… — солгал Ондржей.
— И тот ее адвокат, что был на суде Годуры.
Ондржей кивнул.
Так о чем же речь? Ондржей все знает. Почему, собственно, он сюда притащился? Сперва речь шла о чем-то другом. Дело скорее касалось его, Бенедикта, чем Пруховой. И вовсе не касалось завода. Завод из камня. А вот Бенедикт не из камня.
— Считал, что ты об этом должен был бы знать. Как председатель.
Он поднялся.
Ондржею на секунду удалось заглянуть Бенедикту в глаза. Взгляд был как у невменяемого — затравленный, исполненный муки. Эти глаза словно о чем-то молили.
— Погоди, — вдруг решительно сказал Ондржей.
Бенедикт снова сел на стул…
— А теперь скажи, что, собственно, тебе надо? — продолжал Ондржей. — Зачем ты пришел?
Да он приказывает ему! В другой раз, возможно, Бенедикт пришел бы в ярость, но сейчас он почувствовал скорее благодарность за то, что может оставаться в тепле. Что ему надо? Бежать прочь от одиночества, бежать прочь из своей промозглой комнатушки, ему хочется к людям, К теплу. Только бы суметь все это сказать. Сказал бы и Махарту, если бы умел. Все бы ему сказал. Что он может сойти с ума от всего этого. Что он хотел убить его, хотел убить себя, Тонку, всех хотел перестрелять.
— Я разозлился, — вырвалось вдруг у него, и он торопливо выпил грог.
— На меня, что ли? — спросил Ондржей.
Бенедикт сперва молча кивнул, глядя упорно куда-то под стол, а затем проговорил:
— На тебя, на себя, на всех. На все. Каждый от меня воротит морду. Бенедикт — тряпка, это всем известно. Бенедиктом можешь утереться… Бенедикт — рыжий, ничего ему не надо, для него все сойдет. Даже грязная дыра, из которой он не может вылезть всю жизнь…
Он говорил с трудом, отрывисто выплевывая слова, сидел скрючившись, голос у него срывался, произнося каждое слово, он ударял себя рукой по колену — этим движением словно помогал себе говорить.
— Что с тобой, Йозеф? — удивленно воскликнул Ондржей и наклонился к нему, словно желая заглянуть ему в лицо.
— Всю жизнь! — взвизгнул вдруг Бенедикт и комично шмыгнул носом, совсем как маленький ребенок. — Сперва измывались отец с матерью, из-за того что я рыжий и никудышный… Ни на что не пригоден, никому не нужен. Что живу как собака, этого вы не видели! Что, как нищий — корки хлеба, жду я доброго слова.
— Но ведь ты пошел к ним. За добрым словом, — сказал Ондржей резче, чем хотел.
— Ага! — кивнул безучастно Бенедикт. — Вы же от меня отказались. Так я пошел к ним. Я, как мальчишка, должен был попрошайничать. Думал, что теперь уже побираться не буду. Да только иногда легче выпрашивать кусок хлеба, чем доброе слово!
Бенедикт выпил немного грогу и замолчал. Он часто дышал, одна рука его была засунута в карман пальто.
— А ты что ж думаешь! — сказал с какой-то поспешностью Ондржей. — С нами ведь тоже никто не нянчится. Никто тебе ничего даром не даст… Все…
— Не хочу ничего получать даром! — вспылил Бенедикт. — Но не хочу, чтоб и меня обкрадывали.
— Да кто тебя обкрадывает?! — вскричал Ондржей.
Он понял вдруг, что до сих пор замечал Бенедикта только тогда, когда тот вынуждал его к этому. Когда заводил на собрании глупые разговоры, когда из упрямства протестовал против всего, что предлагали Ондржей или Паздера. Тогда он заставлял обращать на себя внимание. Обычно же, в повседневной жизни, во всей ее суматохе Ондржей о нем и не вспоминал, был к нему совершенно равнодушен. А когда-то они вместе учились в школе. Но этого как будто бы и не было вовсе. Правда, и тогда он держался в стороне, словно стараясь отделиться от остальных ребят. Ах, черт! Как мог он вырасти иным?
— Все! И ты, Махарт! — гудел Бенедикт. Он сидел с застывшим взглядом, не шевелясь.
— Что я у тебя украл? — не понимал Ондржей. — Скажи…
— Посадил под арест. Смотрел на меня, как на бесчестного негодяя! Отнял у меня… — Он осекся, будто боялся произнести следующее слово.