— Что? Говори же! Что я у тебя отнял?
Едва только Ондржей задал этот вопрос, как ему сразу стал известен ответ на него. Он не мог бы объяснить, как и почему это пришло ему в голову. Вспомнил только, что, уходя как-то от Тонки, он наткнулся возле ее дома на Бенедикта. Тот внезапно вырос перед ним, отделился от стены, возможно, что он там его караулил, определенно караулил — тогда он об этом не подумал. Считал — хотел так считать, — что это случайность. Ему стало неприятно, он тогда разозлился на Бенедикта, но не больше. У Бенедикта за спиной болталась большая кожаная сумка, с нею он обычно слонялся по городу в поисках «халтуры». «Бенедикт всегда где-нибудь что-нибудь чинит», — сказал он себе тогда. Но теперь он знал, что Бенедикт тогда там караулил его. Да, его. Ондржея.
Они долго молчали. Ондржей расхаживал по комнате, а Бенедикт сидел неподвижно на стуле. Казалось, он уснул.
— Иногда человек не в состоянии ничего с собой поделать, Йозеф, — сказал Ондржей. — Когда я вернулся из концлагеря, я тоже… — он запнулся, но немного погодя продолжил: — Короче говоря, мне тоже нужна была женщина. А с той, которую я так желал, которую любил, ничего не получалось. Вот так-то!
— С Рознеровой! — сказал Бенедикт.
— Да! — ответил Ондржей и покорно сел. — Знай хоть теперь все. И не думай, что я тебе что-то назло делаю! Я Тонки не добивался. Человек в таких делах часто сам не знает, как это у него получается. Я против тебя ничего не имею. Одно только плохо — что ты связался с аптекарем и с Минаржиком.
— Я с ними не имею ничего общего! — буркнул Бенедикт.
— Конечно, не имеешь. Так почему ты им служишь…
— Вот, смотри! — сказал Бенедикт и сунул руку в нагрудный карман. Вытащил оттуда черный кожаный бумажник, поискал в нем что-то. — Вот, смотри! — повторил он. Он держал в руке членский билет национально-социалистической партии. — Пусть все видят!
Он разорвал билет и швырнул его на стол.
— Ты что при мне хорохоришься! Ты при них это сделай! — Он пригляделся к Бенедикту. Тот дрожал всем телом. — Что с тобой? — спросил он удивленно.
— Ничего. Холодно только…
— Что ты, приятель, ведь здесь так жарко. Снимай-ка свое пальто. Тебя, верно, знобит?
— Наверно! — кивнул Бенедикт. — Я пойду. Но я боюсь!
— Чего?
— Я, может, Махарт, хотел тебя убить сегодня. Тебя, себя и ее тоже. Возможно, сам не знаю. Знаю только, что не мог больше там выдержать. Я больше там не могу жить. Я сойду с ума. Я что-нибудь сотворю.
— Тебя лихорадит, — сказал Ондржей, подходя к нему и протягивая руку, чтоб пощупать лоб.
Бенедикт весь трясся. Он уже не мог ни превозмочь лихорадочной дрожи, ни скрыть ее.
— Никуда ты не пойдешь. Ляжешь тут! — решил вдруг Ондржей.
— Я хотел убить тебя, Махарт, — продолжал Бенедикт. — Возможно, что я хотел убить только себя. Вот этой штуковиной. Возьми, спрячь, забрось куда-нибудь подальше. Я боюсь его! — Он швырнул на стол револьвер.
— Ты совсем ополоумел, Йозеф! — испуганно вскрикнул Ондржей.
— Да, наверное! — кивнул головой Бенедикт, закрыл обеими руками лицо и надрывно зарыдал. Всхлипывания и лихорадка сотрясали его нескладное тощее тело.
— Забери это! — выкрикивал он. — Убери его!
Ондржей взял револьвер, открыл стенной шкаф и спрятал его там.
— Я постелю тебе на диване.
Он достал одеяло, простыни и подушку, лежавшие на дне шкафа. Потом тщательно запер шкаф, а ключ спрятал в карман. Приготовил Бенедикту постель.
— Раздевайся и ложись! — сказал он ему.
Бенедикт больше не возражал. Все, что он снял с себя, Ондржей развесил возле печки.
Как только Бенедикт лег и закутался в одеяло до самого подбородка, ему снова захотелось плакать. Он стыдился того, что растрогался, стыдился своей слабости. Он поставил термометр и проглотил порошок, который ему дал Ондржей. Тридцать девять и восемь.
Когда немного времени спустя Ондржей лег на свою железную кровать, ему казалось, что он чувствует аромат волос Марии. Нежность и жалость подступили к горлу. Он протянул руку к выключателю и погасил свет. Ему хотелось остаться сейчас одному со своими мыслями.
— Когда я был мальчишкой, — услышал он вдруг голос Бенедикта, — мы жили в лачуге. Да ведь ты знаешь. Потом стали поговаривать, что там будут что-то строить и мы оттуда должны съехать. Только куда? Отец все откладывал и откладывал, пока не потребовали официально. У нас была коза. Беленькая такая, с серыми пятнами. Отец сколотил ей из ящиков и старых досок хлевушку, чтобы она не мокла под дождем. Зимой мы брали ее к себе в дом. Однажды пришел полицейский вахмистр Червоны с какими-то людьми и выкинул наши пожитки на улицу. А козу забрали — мол, в возмещение издержек. Сам вахмистр тащил ее из сарайчика, коза упиралась, парни ее подталкивали, коза мекала, мама голосила, ругалась и призывала на помощь господа бога.