«Не призывай бога, — сказал отец. — Никакого бога нет. Если бы он был, он бы не взирал спокойно на несправедливость, словно эта бессловесная коза». Я стоял тогда возле отца, и он меня вдруг погладил по голове. В первый и в последний раз в жизни приласкал он меня. Потом уж меня никто никогда не ласкал.
Бенедикт закашлялся.
— Спи, Йозеф! — сказал Ондржей и вспомнил про письмо Оссендорфа, которое лежало у него в кармане пиджака.
Перевод Л. Лерер.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
1
Утром Людвик проснулся с чувством отвращения и гадливости к себе и к людям. Так бывает, когда здорово напьешься. Он лежал с открытыми глазами, и в голове его рождались планы, один заманчивее другого. В который уж раз! Мысли его пришли в порядок, он вспомнил все, что произошло накануне: Ванек, Геврле, Янечек, Владимир, Ольга, Люция Маредова. Когда Людвик в третьем часу ночи возвращался к себе, около дома, где он жил, его остановил человек, такой же пьяный, как он сам, и заплетающимся языком спросил:
— Ты за буржуазию или за пролетариат? Про-лета-риат, — повторил он по складам, стараясь выговорить это слово.
— Да здравствует пролетариат! — ответил Людвик.
— То-то же. А то я набил бы тебе морду, — ответил прохожий и, довольный, отошел, что-то напевая.
Теперь Людвику эта встреча с пьяным кажется даже символической, имеющей какой-то глубокий смысл. А что, если в действительности все так просто? Что, если можно все глубокомысленные размышления о демократии, свободе, социализме и путях к нему свести к этому простому вопросу? И когда ты ответишь на него, разве не станет для тебя все ясно?
Он поднялся с постели, исполненный желания и решимости избавиться от того отвратительного осадка, который он ощущал не только во рту, но и в душе. Он долго мылся, обдавая тело поочередно потоками теплой и холодной воды, чтобы пробудиться к новой жизни, которую решил начать с сегодняшнего дня. В то же время он сознавал, что принимает подобное решение уже не впервые. Начать новую жизнь он решал каждый раз после ночи, проведенной в бессмысленных кутежах и еще более бессмысленных, никчемных разговорах. Но в это утро собственная решимость казалась Людвику серьезнее, чем когда-либо.
Он обещал себе прежде всего регулярно работать над начатой два года назад рукописью. То, что он задумал написать, не было ни новеллой, ни романом, это были скорее размышления о людях, с которыми он жил два года в Катаринаберге. Он решил писать в день не менее двух страниц и подсчитал, что таким образом сумеет закончить работу к концу апреля.
Причиной того, что Людвику его сегодняшнее решение казалось тверже, чем все предыдущие, был его ночной разговор с Люцией Маредовой. Еще тогда он почувствовал в ней того человека, который ему так нужен, а к утру смутное чувство превратилось в уверенность. Людвика поразила ее трезвость, деловитость и — он мысленно употребил слово, которое, как ему казалось, точнее всего выражало то, что он в ней почувствовал, — материальность. Да, она представилась ему великолепно организованной материей. Когда он сравнивал Люцию с Ольгой, с ее жеманством и изломанностью, ему казалось, что он открыл вдруг подлинную жизнь, без фальши и подделки. Словом, он пережил ночью что-то необыкновенно приятное, и сознание того, что вечером он снова увидит Люцию, поднимало его настроение. Он вспомнил и о своем разговоре с ней после скандала, который учинил Владимир.
Они сидели на Ольгиной тахте, тесно прижавшись друг к другу, и тут она, окинув взглядом комнату, сказала так, что ее мог слышать только один Людвик:
«Когда ты с этими людьми, чувствуешь, что катишься куда-то в бездну, — и она указала на Владимира, который сидел, развалившись в кресле, и спал или делал вид, что спит. — Соедини только свою судьбу с их судьбой — и тебе уж не спастись. — И затем, как бы собирая последние остатки воли, она сказала твердо: — Но я должна…»
И хотя Людвик хорошо понимал ее чувства в ту минуту, он ответил неопределенно, потому что ему хотелось узнать о ней как можно больше.
«Спастись! От чего и ради чего?»
Позднее, размышляя об этом, он пришел к убеждению, что уже тогда люди, собиравшиеся у Ольги, и не только они, а большинство мыслящих людей сознавали, что в ближайшие дни или даже часы что-то произойдет. Им трудно было представить, что́ именно и как произойдет, до какой степени это изменит их привычное существование, какие будет иметь для них последствия, как повлияет на их судьбу. Но что-то надвигалось! Чувствовалось, что нынешнее положение вещей не может быть долговечным, что впереди глубокие, поразительные перемены, что дело идет к перевороту, когда вопросы будут ставиться прямолинейно и когда нельзя будет отделываться уклончивыми, обтекаемыми ответами.