Нет, ему необходимо упорядочить свою жизнь. И мысль, что вечером он увидит Люцию, придавала ему решимости. Он стал прикидывать, какие у него возможности начать новую жизнь сегодня же. Пересчитал деньги. До конца месяца у него оставалось три тысячи крон. Этого могло хватить, конечно, если жить экономно.
Деньги — его больное место. Ему хотелось бы иметь много денег, и ему их действительно нужно много. А перед Ольгой он всегда делал вид, пожалуй, ему приходилось делать вид, что финансовые вопросы его нисколько не занимают. Иначе ей стало бы скучно. Ольга полагает, что Людвик может позволить себе то же, что и она.
Его хорошее настроение отравляло только то, о чем он вчера случайно узнал от Владимира и Ольги. Оказывается, все, чего он добился: должность, довольно приличный заработок и даже то, что он кое-что значит как журналист (правда, в последнем он не был вполне уверен), — все это досталось ему по милости Фишара, благодаря самой обыкновенной протекции. А Фишар ходатайствовал за него перед Геврле вовсе не потому, что высоко ценил способности Людвика, а из желания сделать приятное Ольге, поскольку в глазах Фишара и Ольгиной матери Людвик был, ну, скажем, близким другом Ольги. Людвика это оскорбило, и весь его гнев и негодование обратились против Геврле, против этого бездарного болтуна и комедианта. Бессильный гнев. Ему хотелось как-нибудь оскорбить Геврле, отомстить ему. Если бы не Фишар, Геврле давно бы уже выставил Людвика. Так пусть он забудет о Фишаре. Геврле волен действовать как ему заблагорассудится. Он, Людвик, избавит его от всех условностей и обязательств. Останется только один Янеба сам по себе, в чистом виде. Сделайте милость, господин шеф-редактор.
Людвик оделся и отправился в редакцию. Близился полдень, и он решил вместо обеда съесть в закусочной-автомате порцию сосисок. Выпил маленькую кружку пива. Он будет экономить.
В редакции Людвик не успел еще усесться за стол, как из приемной шефа позвонила секретарша и сказала, что Геврле хочет поговорить с Людвиком, он уже два раза о нем справлялся.
2
Утро было сырое, холодное. При дневном свете ясно выступили наружу все изъяны гостиничного номера: выцветшие ободранные обои, облупившиеся, плохо закрывающиеся шкафы, потертая обивка кресел, пыль на листьях искусственной пальмы, почерневший, годами не чищенный паркет. Рядом на постели спала Марта. Ее волосы были убраны под косынку, лицо лоснилось от густого слоя ночного крема, она тяжело дышала и время от времени мучительно вздыхала. Фишара это раздражало, но, в конце концов, будет гораздо хуже, если она проснется и ему придется выслушивать ее упреки. Он боялся пошевельнуться, чтобы не разбудить ее, лежал, натянув до самого подбородка одеяло, и смотрел на большое, с ржавыми краями пятно на потолке. Пятно было похоже на огромную лошадиную голову, из пасти которой вырастал то ли веер, то ли экзотический букет.
Его ждет неприятный день. Он, конечно, не верит снам. Но, собственно говоря, сон ведь не что иное, как отражение наших мыслей и переживаний, кроющихся в подсознании. И корни его сегодняшнего сна ясны. Ему приснилось, что он стоит один перед огромной глыбой, которая закрывает горизонт; глыба эта медленно надвигается и грозит накрыть Фишара, раздавить его. Он проснулся, весь дрожа, сердце его бешено колотилось. И сразу же вспомнил слова профессора Пахнера, с которым он разговаривал перед своим отъездом в Кржижанов.
«Обе войны и большевизм как их логическое следствие — не что иное, как бунт материи против духа».
Он думал об этих словах еще вчера вечером, когда смотрел на того мужлана с грязными ногтями, который вытирал края пивной кружки рукой, перед тем как из нее выпить. Он смотрел на него и никогда еще не ощущал так ясно существование того, другого мира. А ведь это был человек, которого ему отрекомендовали как их сторонника. На самом же деле там у стола сидел враг, человек, который самим своим существованием враждебен его, Фишара, миру, хотя он и не сознает этого.
«Классовая борьба — это миф, ее не существует в действительности, — твердит Пахнер. — Марксистские теоретики делают все возможное, чтобы доказать ее существование. Они не брезгуют ничем».
Но Фишар опасается, что мифом как раз является утверждение Пахнера. Называть это, конечно, можно как угодно. Фишар называет «другой мир». И этот другой мир, несомненно, реален, он ощущает его на каждом шагу. Даже слишком реален. Этот мир сугубо материален, конкретен, ощутим. У людей, принадлежащих к нему, грязные ногти, они вытирают рукой края кружки, перед тем как выпить из нее. Это мир, где нет места ни для философствований, ни для радости жизни, ни даже, может быть, просто для того, чтоб дышать.